— Потеплее одевайтесь, — командовал Гайдук, — а то, может, придется где-то и зимовать… А ты, старая, приготовь нам побольше сала, да пшена, да других харчей: надо будет как-то первые дни перебиваться!
Кусая губы, чтобы не заплакать, не закричать, Гайдучиха возилась с сумками, набивая их всем необходимым для сыновей. «Ой, сынки вы мои, сынки, — молча голосила она, терзала свое изгоревавшееся сердце, — лучше бы мне в гробу лежать, чем так вот провожать вас! Что же я буду делать без вас, одна-одинешенька во всем свете, как же я жить буду?» И уже капали тяжелые, горячие слезы на хлеб — не надо будет сыновьям солить его!
Даже Гайдука взяли за сердце эти печальные сборы. Лицо его задрожало, теплый огонек — отблеск далеких лет — загорелся в глазах при взгляде на жену, горбившуюся над мешками, как над гробами, и голос его стал хриплым, когда он сказал:
— Что ж, присядем перед дорогой.
Все тяжело опустились на скамью, вслушиваясь в могильную тишину, стоявшую в хате. Наконец Гайдук поднялся, перекрестился, повернулся к старухе:
— Благослови сыновей, старая, даст бог, скоро увидимся.
Ничего не видя из-за слез, заполнивших глаза, Гайдучиха принялась класть кресты — взмахивала рукой над покорно склоненными головами сыновей, а они по очереди целовали ее вторую, будто неживую, будто перебитую, руку.
— Будут спрашивать, где сыновья, скажешь — ушли в Полтаву на заработки, — приказывал тем временем Гайдук, надевая шапку. — Ну, хватит уж вам целоваться, путь долгий, а ночи осталось с гулькин нос…
— Где же мне вас, сыночки мои, искать? — простонала Гайдучиха.
— Надо будет — сами объявимся, — успокоил ее Гайдук. — Ты тут получше за хозяйством приглядывай, кабанчика береги, чтобы ноги не сломал, а нас черт не возьмет!.. Ну, с богом…
И Гайдуки ушли — растаяли в темноте. Не дорогой пошли, не тропинкой даже — огородами пробирались, а потом полем, чтобы не встретилась ни одна живая душа, не увидела, не продала, чтобы не попасть в руки Ляндеру или комбедовцам Ганжи, которые подстерегают их, должно быть, и день и ночь.
Что же, подстерегайте, если вам хочется, ловите, если сумеете поймать, только смотрите не обломайте коготки — не на таких напали. Гайдуку ведь не привыкать к темным ночам и глухим окольным дорогам: еще в гражданскую он был два года у атамана Волка, рыскал вместе с ним по степям Украины, пускал красного петуха бедноте и зарубал коммунистов, а когда солоно пришлось, когда все сильнее и сильнее начали теснить их красные отряды, трепать в ежедневных боях, нагрузил Гайдук одной темной ночью на самую большую повозку столько добра, сколько смог загрести, и, не простившись со своими братьями волками, погнал лошадей к дому.
Где-то гниют кости «батьки» атамана, разметало, разбросало в бесславных сечах тела его неудачливых «детей», один только Гайдук сумел спастись, выскочить сухим из воды: вынырнул в своем селе святее святого, невиннее невинного. Только за много верст от села, в глубоком овраге, в тайной землянке, лежало, хранилось кое-что из прошлой бандитской жизни — лежало до поры до времени, до подходящего случая. И сейчас Гайдук вел туда своих сыновей этой глухой, беспросветной ночью, вел по пустынным полям и оврагам, обходя села и хутора, остерегаясь попасть на глаза лихому человеку.
Шли Гайдуки до самого утра, а потом решили передневать в небольшом перелеске, разросшемся на песчаных холмах. Забились в заросли молодого сосняка, стучали от холода зубами, жались друг к другу, стараясь хоть немного согреться. Петро хотел разжечь костер, но отец запретил: могут заметить люди. Дойдем, мол, до места, там и отогреемся. Поэтому они еле дождались ночи, чтобы согреться в дороге.
А на рассвете добрались до желанного места.
Сотни лет по этому оврагу сбегали весенние талые воды, пробивая себе путь к речке. Все глубже и глубже зарывалась вода в землю, подмывала отвесные стены оврага, уносила землю и глину за много верст и в конце концов вырыла такую глубокую пропасть, что и костей не соберешь, если упадешь, загремишь на ее дно! Даже в самые жаркие дни из этого оврага тянуло студеной прохладой, сыростью, словно из глубокого колодца, потому что солнце не успевало прогревать его крутые склоны, густо заросшие кустами терна и боярышника, — не пролезешь, не продерешься, весь изранишься об острые колючки. Потому и не удивительно, что испокон веков добрые люди обходили эти мрачные места; водилась тут только нечистая сила да рыли глубокие норы, устраивая свое логово, клыкастые волки: встретятся — до смерти загрызут!