О капитане хочу добавить то, чему не был, к сожалению, свидетелем. В декабре тридцать шестого два парохода — «Смидович», «Ижора» — и теплоход «Жан Жорес» покинули с различными грузами на борту ленинградский порт, получив форордера, то есть документы без указания в них конечного пункта следования. Дается лишь примерная ориентация — в данном случае она была на Голландию и Англию — с последующим уточнением в пути. Капитаны-то знали свой истинный курс — республиканская Испания, порт Бильбао. Только капитаны… Суда ушли в том порядке, как я их назвал: первым «Смидович»; в тот же день, к вечеру, — «Ижора» и на другой — «Жан Жорес»; их выводили ледоколы. Балтику, Кильский канал миновали более или менее благополучно. «Менее» — за счет встречи «Жореса» на траверзе Ростока с немецким эсминцем — немцы подвергли теплоход досмотру — и «эскортирования» «Ижоры» неизвестной подводной лодкой, которая долго плыла бок о бок, не всплывая, под перископом… Как и задумывалось, пройдя раздельно Английским каналом, повернули на Францию и сгруппировались в Гавре для выработки дальнейшего плана. Три капитана собрались на «Ижоре» у Пашковского. Бросок в Бильбао через беспокойную Бискайю решили совершить ночью: первыми — «Смидович» и «Ижора» с дистанцией в 5—6 миль друг от друга; более быстроходный «Жорес» чуть задерживается в порту, администрации которого сообщено, что советские суда направляются форордером на Англию… Бискайя была беспокойной в ту пору не столько в силу своего известного штормового характера, сколько из-за шнырявших тут военных кораблей Франко. Пересекать залив следовало, по логике, учитывая ситуацию, с погашенными огнями. Так и пошли в полночь при полной светомаскировке. И каково же было изумление вахтенного штурмана «Ижоры», когда стоявший на мостике капитан распорядился в середине ночи включить огни на судне. Вахтенный замедлил на полминуты исполнение приказания, и капитан отрепетовал его с жестким нажимом в голосе: «Все огни!» Вот так, не просто освещенная, а, можно считать, иллюминованная «Ижора» форсировала Бискайю и стала на рейд Бильбао под разгрузку… А утром вдали от рейда, но на видимом расстоянии, курсировавший в этом районе фашистский крейсер, приняв освещенное судно за родственное, проконвоировал в свой порт Пасахос задержанного ночью при потушенных огнях «Смидовича», провел в многомесячное пленение. «Жоресу», стоявшему в Гавре, Москва приказала прервать рейс в Испанию, идти в Лондон… Находчивый капитан «Ижоры» Александр Николаевич Пашковский был награжден орденом Ленина.
«Ленинские искры» напечатали несколько моих корреспонденции под общей рубрикой «Из вахтенного журнала». Читаю их теперь чужими глазами, кажутся наивными. И все-таки есть в них, по-моему, что-то привлекательное.
Отербакен — крошечный, ничем не примечательный шведский городок, и мне нечего было бы о нем рассказывать, если б не встреча с Иорги.
Рано освободившись от работы, я отправился в город.
Порт в четырех милях от самого Отербакена.
Я шел тихим прогулочным шагом, оглядываясь по сторонам, стараясь увидеть что-нибудь особенное. Но все было обыкновенное. Деревья, река, небо. Мое внимание привлекали только живые ограды из вьющихся растений вокруг раскрашенных, как игрушечные, домов. Скоро и это мне наскучило, и я прибавил шагу.
Я шел уже минут двадцать и никого еще не встретил. Казалось, какой-то чудак наставил дома, скамейки, автоматы с фруктами и шоколадом, дорожные столбы, тумбы с рекламой, фонтаны — и все это бросил. Людей нет. И можете себе представить, как я обрадовался, увидев идущего впереди мальчика в голубой рубашке, желтых штанишках, с плетеной красной корзинкой в руке. Я знал, как попасть в город, ребята на пароходе объяснили, но я крикнул вопрошающе:
— Отербакен?
Мальчик остановился, посмотрел на меня снизу вверх, отдавая дань моему росту, ткнул себя пальцем в грудь и сказал:
— Отербакен.
Я понял, он тоже идет в город. Мы пошли вместе.
— Русски, — сказал вдруг мальчик утвердительно.
Я вздрогнул от неожиданности.
— Русски, — повторил он.
— Русский, — сказал я.
— О-о! — вдохнул он. — Петроград? — уже с вопросом.
— Нет, — поправил я. — Ленинград.
— Йез! Ленинград, Ленинград, — спутник протянул руку, показывая на восток.
Затем он поднял свою красную корзиночку, ткнул в нее пальцем и тем же пальцем коснулся моего пиджака. Я понял.