— Да, — сказал я, — красный.
— Кра-асный, — медленно повторил он, прислушиваясь к звучанию этого слова.
Не зная языка друг друга, мы все же «заполнили» взаимно анкету: я сказал, как меня зовут, сколько мне лет, что я матрос, и узнал, что его зовут Иорги, ему двенадцать, что отец рыбак, а сам он учится в четвертом классе.
Я обнял Иорги за плечи, и так мы шли. Дорога подвела к лесу. Мальчик вырвался вдруг и побежал, оборачиваясь на бегу, призывая следовать за ним. Я увидел на опушке высокий, поставленный на попа замшелый камень. Такие в Швеции не редкость. Я подошел поближе. На валуне был наклеен плакат с огромной черной свастикой посередине. Я впервые увидел этот знак наяву, а не в «Крокодиле». Иорги ждал, что я буду делать. А я повернулся, чтобы идти дальше. Тогда Иорги приблизился к камню вплотную, взглянул на меня, вынул из-за пояса нож, который я у него прежде не замечал, медленно провел им с угла на угол по плакату, еще раз с другого угла и сорвал клочья.
— Йез, — тихо сказал я.
И мы пошли молча в Отербакен. Нам не нужно было больше разговаривать. Мы уже все друг другу сказали».
Он толст, наш капитан, и его мучает одышка.
Когда он поднимается по крутому трапу на мостик, стальные ступеньки дребезжат под ним.
Команда «Лены» зовет капитана «папой», и это нравится ему.
Всюду, куда бы мы ни пришли, во всех портах «папу» принимают как старого знакомого.
«Папа» говорит, что не помнит, сколько лет плавает капитаном. Ходят слухи, что пятый десяток.
В Совторгфлоте нет парохода, на котором бы не плавал какой-нибудь «папин» ученик. Я знаю капитанов дальнего плавания, начинавших морскую службу у «папы» палубными матросами.
Нашего капитана останавливают на улицах незнакомые пожилые люди, говорят: «Здравствуйте, папа!», и он хлопает себя по гладкому лоснящемуся затылку, кричит: «Как же, помню-помню — еще на Канарских островах встречались…» И начинается. «Папа» любит «потравить».
…Мы только что вышли из Зунда, — одного из трех проливов, соединяющих Северное море с Балтийским, — где встретились с «Пионером», нашим теплоходом. Команды обоих судов высыпали на палубы, махали платками, перекрикивались. Повар Костя выбежал с большой поварешкой в руке и приветствовал ею своего «кореша» — приятеля, повара с «Пионера».
— Чем сегодня удивляешь в обед? — кричал Костя.
— Селянкой и голубца-ами! — отвечал тот, сложив руки рупором.
— А я борщом и запека-анкой!
И мы разошлись. «Пионер» шел в Швецию, а мы из Швеции. Балтийское море встретило штилем. Было хорошо. Ветер дул в затылок — в корму.
Странное дело, кроме «Пионера», никто нам в этот день больше не попадался. И это в Балтике — на столбовой проезжей дороге! Только под вечер мы увидели на горизонте чей-то дымящий на все небо пароход. Он шел быстро и скоро приблизился так, что можно было разглядеть марку на трубе — желтую подкову. Многие пароходы носят на трубах этот символ счастья, пытаясь уберечься от превратностей судьбы.
На капитанском мостике «Лены» стояли вахтенный штурман и «папа». Штурман смотрел в бинокль, силясь разобрать название встречного судна, порт приписки. «Папа» нетерпеливо расхаживал от крыла к крылу, посапывая носом.
— «Пальдиски», — сказал штурман. — Таллин. Эстонская коробка.
«Папа» резко остановился, словно наткнулся на столб, посмотрел на штурмана, побагровел.
— Что? — сказал он. — «Пальдиски»? Ну-ка, дайте бинокль.
Он долго разглядывал почти поравнявшийся с нами пароход, протирая стекла бинокля, наконец отложил его в сторону и проговорил, задыхаясь:
— Да! Это он! Это «Пальдиски»!
Он расстегнул жилет. Его мучила одышка. Пораженный штурман молчал. «Папа» никогда еще так не волновался.
— Слушайте, дорогой! — сказал вдруг капитан совсем тихо. — Вы знаете, я уже много лет мечтаю встретить это судно. На «Пальдиски» плавает друг моего детства, мой тезка Август Экис. Мы родились с ним и выросли в одном доме. Мы вместе пошли плавать и потеряли друг друга из виду. Мы не виделись с ним столько лет, сколько плаваем. Мне говорили, что он ходит капитаном на «Пальдиски». И вот он, этот пароход… — «Папа», помолчав немного, добавил: — Я хочу поприветствовать своего друга.
И велел отсалютовать «Пальдиски» тремя продолжительными гудками.
Прошла секунда, две, три. Август Экис вспоминал, думал, почему ему так особо салютуют.
И вот «эстонец» ответил. Тоже продолжительными гудками, тремя. Август Экис вспомнил.
По короткому гудку с обеих сторон, и мы разминулись.