Поверьте, мой слегка ироничный тон отнюдь не в умаление того рейса. Выглядело бы по меньшей мере странным, если б я, его участник, ставил перед собой подобную цель. Для экипажа рейс, повторяю, был трудной работой, скажу так: привычно трудной. Но на сей раз она просто оказалась у мира на виду, под миллионами глаз. Газеты заполнялись сообщениями из Гренландского моря, оттеснившими всю прочую информацию. Мы про себя сутки напролет по радио слушали: где мы, что мы, как плывем-поживаем. О походе за «Седовым» изданы книги, выпущены фильмы, 25-летие его отметили в Москве, как вы знаете, большим юбилейным вечером. А вот о ледовой нашей кампании в Белом море никто еще, по-моему, не писал. Ну, кроме самого, конечно, капитана вот в этом лежащем передо мной рейсовом донесении, которое не предназначалось для публикации, оставшись лишь в школьной, в клетку, тетрадке и где-то в архиве.
Привели «Седова» в Мурманск в самом конце января. Торжество! Специальный поезд должен везти седовцев в Москву. Собиралась ехать с ними и делегация с флагмана: Белоусов и еще человек десять; как парторга, и меня включили. Воображали, как гульнем по дороге, в Ленинграде, в столице. Но все наши развеселые планы поломали шифровкой из Москвы: срочно, в 24 часа, забункероваться, взять воду, продукты — и в море!.. Читателю, поскольку я в этой повести, как недисциплинированный автор, часто забегаю вперед, уже известны обстоятельства, по которым нас послали в Белое море, в узкое его горло: помогать застрявшим там в торосах транспортам с войсками и вооружением. Повторяться не буду, добавлю лишь некоторые подробности.
Первым следовало вызволить бедовавшего пуще других «Сакко». Это был наш старый знакомый. В минувшую летнюю навигацию мы вели его в небольшом караване Карским морем сквозь разреженные поля, неопасные для ледокола, но вынуждавшие пароходы то и дело взывать о помощи. Это трогательная картина: ледокол с подопечными. Они жмутся к нему, льнут, как к няньке, да и он то к одному подойдет, то к другому, погудит нежно, приласкает. Они беспомощны и потому послушны, все эти братишки-транспортишки, пока во льду. А стоит вывести на свободу, такого дают драла́, только пятки-винты сверкают, хвост трубой. «Сакко», помню, быстрее других рванул за проливом Вилькицкого, торопясь с грузом на Колыму… Теперь, в беломорском горле, он уже много дней скован: кончился хлеб, остального провианта на трое суток; нет угля, жгут все дерево на судне, сожгли рыбенсы, деревянные брусья в трюме, ограждающие груз; пресной воды ни капли, брали снег, а пошел мелкобитый лед, и снегу не возьмешь. Пароход не только во льду, он еще и на предельно малых глубинах… Куда ни глянет Белоусов у себя в штурманской рубке на карту в районе дрейфа «Сакко», кругом 8 метров, 9, изредка 10. А у нас осадка 9,26. Как подобраться? На брюхе ползти? А если надо — и на брюхе!