— Давай помогу. Свет, я не хочу, чтобы моя принцесса таскала вот это все! — и робко добавил: — Так нельзя…
— Ты мне запрещаешь?
Он грустно вздохнул.
— Нет, я не могу, ты же знаешь. Я лишь хочу, чтобы ты была счастливой. И здоровой. А это, — он потряс пакетами в воздухе. — Это, как я вижу, совсем не прибавляет ни того, ни другого. Королева моих снов опять загрустила? Что случилось?
Светлана улыбнулась услышанному.
— Только снов? —заиграв на ее лице, улыбка зажгла задорные искорки в серых глазах, одновременно собирая в их уголках едва заметную паутинку легких морщинок.
— Нет, конечно! — услышала она в ответ. — Королева моего сердца, моего разбитого сердца, которое не сможет больше прожить без тебя и твоей чудесной улыбки! Ну, так что же случилось?
Снова взглянув на него, на этот идеальный профиль и завораживающие, невероятно красивые глаза, Светлана сначала было задумалась, но спустя несколько секунд ответила:
— Знаешь, мне в последнее время кажется, что я не живу, а существую. Что меня нет уже, что просто в городе стало на одну вредную тетку больше, ну, такую, которая «я все сама» и которой вечно что-то не так и все ее бесят, и вот она, постоянно спешащая куда-то, взлохмаченная, криво накрашенная, с яркой красной помадой, которая размазалась с одного угла, стоит в магазине перед опустевшей витриной с горошком и вырывает последнюю банку из рук задумчивого старичка, который подошел чуть раньше… Я не хочу стать одной из них, такой обычной, одинаковой, нелюбимой, ненужной и неинтересной никому. Про которых хотят, чтобы таких поменьше было... Дима, это что, кризис среднего возраста? Я просто в ужасе! Неужели я провалилась на этом экзамене своего единственного и неповторимого существования? Я стала ничем? Пустое место! Упустила все возможности, вылила свою яркую счастливую жизнь, как протухший суп, в унитаз? Вот так вот, бежала за семейным счастьем, ради мужа, ради ребенка, и кончилась. Я просто кончилась, меня, той хорошей, веселой, мечтающей, восторженной уже нет?
Светлана замолчала и, подняв к небу поблескивающие глаза, резко втянула носом морозный воздух. Дима попытался приободрить ее:
— Подожди, подожди, ну что ты говоришь! Не все так ужасно…
Но она перебила его:
— Нет, все действительно плохо! Иначе я, наверное, сейчас не разговаривала бы с тобой! И, как это ни страшно признать, я действительно чувствую себя счастливее, когда ты рядом. У других людей тоже так бывает? Не знаю… Но я раньше думала, что это неправильно. Для чего же все это?
— Ты сама и ответила. Для счастья, конечно!
— Да-да, ты сейчас единственное мое счастье, единственные мои крупицы того тепла и уверенности в себе, которые позволяют мне продолжать жить, а не существовать…
Они подошли к дому и стали подниматься на второй этаж.
— Свет, ну что ты такое говоришь, а как же Настюшка?
Светлана медленно покачала опущенной головой, будто разгоняя по сторонам напирающие на нее стены совести и морали.
— Ты прав… Конечно же… Но и тут все непросто. Мне стыдно так говорить, но она не только главный человечек в моей жизни, но и главная тревога, и нервы, и седые волосы… Знаешь, мне начинает казаться, что я не справляюсь. Уже не справляюсь с ней, она капризничает, постоянно истерики, болеет часто, и я не знаю, что еще могу сделать. Я и так с ней рядом всё время. А ей только пять. Что же будет дальше… Что, если я не смогу вырастить из нее хорошего человека? Я слишком мягкая, да? Но уж такая, как есть, не получается по-другому. —Светлана открыла дверь. — Не хочу говорить об этом. Это будущее, неизвестность… Не хочу думать плохо.
— И не думай, не надо накручивать. Это точно не принесет ничего хорошего, — он поставил пакеты на пол в коридоре. — Ты сейчас в садик? Я провожу… — И вдруг обнял ее за талию и крепко прижал к себе. — Свет, ты же знаешь, как я люблю тебя, мне всех слов этого мира не хватит, чтобы выразить все, что я чувствую. Давай убежим! Вместе! В бесконечность… на крыльях нашей любви! — вдохновленно восклицал он, глядя в ее широко раскрытые глаза.
Мысли вдруг разлетелись по разным сторонам, по всему коридору, и Светлана забыла, о чем говорила до этого, никак не могла ухватить вновь цепочку своих рассуждений: