— Я… Я больше всего на свете хотела бы. Но увы. Не могу Настюшку оставить. Так странно осознавать, что моя жизнь мне не принадлежит… — Она обняла его за шею, крепко-крепко, как только позволяли толстые рукава пуховика, прижалась к его щетинистой щеке и стала нежно оставлять на ней робкие поцелуи. — Прости… Ты самый замечательный на свете, самый лучший друг и нечаянная моя любовь и страсть, спасибо тебе за все.
Когда они уже подходили к детскому саду, он вдруг спросил:
— Свет, а ты Максима еще любишь?
— Ох, тяжелый вопрос. Сложно сохранять чувства к человеку, который не любит тебя уже давно. Поэтому, наверное, отвечу, что нет.
— А почему ты так уверена, что он тебя не любит?
— Потому что это сквозит изо всех щелей наших отношений, постоянно. Я просто вижу и чувствую.
— А ты могла бы, например, подойти к нему и, глядя в глаза, сказать: ты для меня больше ничего не значишь, ты теперь мне чужой человек!
Светлана сразу легко и живо представила себе Максима, его вечно укоряющий, недовольный взгляд. Она произнесла в уме колкую фразу и тут же образ мужа поменялся в ее мыслях. Глаза стали печальными. На нее посмотрели два темных озерах обиды и тоски, обрамленные жесткими ресницами, в которых тонули тысячи острых обломков боли и разочарования. Он отвернулся от нее и посмотрел в пол.
Светлана тут же закрыла лицо варежками. Она сама не ожидала такой реакции. Слезы вдруг брызнули из глаз со страшной силой, и, приложив усилия, чтобы успокоиться, она крикнула в сердцах:
— Зачем, зачем ты мне это сказал! Как же это больно! Да, ничего не значит, ничего!
— А почему тогда слезы, Свет? Прости. Я только хочу, чтобы ты разобралась в себе, чтобы все у тебя хорошо было…
— А слезы может быть и не из-за этого! Просто обидно стало, что человек ОБЕЩАЛ любить меня и не сдержал обещание... Ну как я теперь в таком виде в садик зайду? Кошмар просто… — Она достала платок, снова вытерла глаза и хорошенько высморкалась. — Ладно, хватит на сегодня терзаний. Пошла…
На следующий день Светлана не поехала на работу. В отличие от своей коллеги Леночки, она практически никогда не отпрашивалась, поэтому ее сегодняшняя маленькая ложь про мигрень была принята без капли сомнения и даже с некоторым сочувствием со стороны Сергея Петровича, который пообещал ей, что новогодний подарок будет ждать ее на рабочем месте после праздников. Но, конечно же, Светлане было все равно, что станет с подарком. Мысли занимало совсем другое. Она решила попытаться найти какие-то опровержения своим откровениям о том, что мужу она безразлична.
Рано утром она отвела Настюшку в садик. Придя домой, прихорошилась, надела тёмное шёлковое бельё, набросила вечерний короткий халатик, который уже целую половину вечности не извлекался из шкафа на белый свет. Критически осмотрела себя в большом, в полный рост, зеркале - придраться было не к чему. И стала ждать, когда Максим проснётся, решив заодно испечь ему блинчики на завтрак.
Услышав его шаги в соседней комнате, она выключила плиту и направилась туда. Муж стоял возле стеллажа, поправляя фигурки из своей коллекции оловянных скакунов разных пород и мастей. Светлана нежно обняла его сзади и, запустив под майку теплые руки, добралась до волосатой груди.
— Доброе утро, — услышала она его ровный, тихий голос.
— Привет, как спалось? — она продолжала гладить его, опускаясь руками все ниже, ожидая какой-то реакции, но он все поправлял раскрашенных лошадей и даже не поворачивался.
— Нормально, только мало. А ты чего не на работе?
— Сегодня можно было не ходить.
— Здорово! — он хмыкнул, будто такой ответ показался ему обидным, и, остановив ее руки, повернулся. — Пойдем завтракать.
Максим взял со спинки кресла приготовленную ею с вечера свежую офисную рубашку и быстро вышел из комнаты.
Светлана замерла в растерянности и разочаровании, она даже не дышала несколько секунд. Почему-то ей̆ подумалось, что она стоит сейчас не на ковре босиком, а на мосту. Длинном, безлюдном мосту через какую-то бескрайнюю реку, шириной в три Енисея и в пару Амазонок в придачу, и смотрит вниз, где бурлит и вспенивается холодная сине-чёрная вода, даже в ушах зашумело. Будто волна за волной катились в закат, вдаль по отливающей тяжёлым серебром водной глади, туда, куда уходит большое оранжево-красное солнце, унося с собой в эту огромную плавильную печь время. Частичку за частичкой. Её время. Стало горько и снова обидно. Она сняла халат и швырнула его изо всех сил в стену, затем заторопилась и, быстро натянув джинсы и свитер, вбежала на кухню.