— Как нам стояние здесь поможет писать? — снова заныла Аня.
— Не нравится, иди домой, — в сердцах воскликнула Надя, — мне надоело, ты просто невыносима, знаешь, если ты привыкла все получать по взмаху ресниц, если тебе устраивает, что тебя не слушают, а только смотрят на голую грудь и ноги, то меня нет, я хочу чего-то добиться в этой жизни умом! — сверкая глазами закончила она.
— Воу, как много всего я о себе узнала, — сквозь зубы процедила Аня, — хорошего тебе вечера, — с этими словами она развернулась и начала проталкиваться сквозь толпу. «Помешались они что ли, на всех этих митингах, Леху в Москве задержали, Оля тоже вышла на протест. Как она там говорила? Нельзя оставаться равнодушными к нарушениям, у тебя отнимают твое право, твою свободу. О чем они все, как будто не в России живут и не понимают, что стой не стой, кричи не кричи, а все равно никто тебя слушать не будет. Как можно устраивать мирные протесты в стране, где до сих пор не прекращается Красный террор. О каких таких честных выборах они мечтают, их никогда не было и не будет. Единственное, чего они реально добьются — шествий под окнами поликлиник за талончиками к врачу и на флюорографию!» — размышляла она, огибая сугробы, преграждающие дорогу к вокзалу.
— Старший лейтенант Хорин, девушка, предъявите документы, — перед Аней возникло широкое лицо, мужчина напряженно смотрел, ноздри его широко раздувались.
— Я что-то нарушила? — вытаскивая из сумки паспорт, спросила Аня.
— С митинга идете, — уточнил он, открывая первую страницу и записывая ее паспортные данные на какой-то лист.
— Вам какая разница? — недоумевая, огрызнулась она.
— Лента ваша белая приметная очень, вот фиксирую, — ответил он.
— Потрясающая наглость, с каких пор у нас за ношение ленточек документы проверяют? — возмутилась Аня.
— Такой приказ, — холодно ответил он, протягивая паспорт, — можете идти.
Недовольно стуча каблуками, Аня двинулась в сторону автобусной остановки, то, что он записал ее данные, ничего хорошего не сулило.
***
Толпа скандировала и улюлюкала, у микрофона выступал Леонид Парфенов: «В кои-то веки Вологда оказалась либеральнее Москвы, пожалуй на следующие выборы я возьму открепительный и поеду к маме, там есть надежда, что меня хотя бы посчитают…». Громкий смех прокатился по рядам присутствующих. Оля вздрогнула, она стояла на морозе уже несколько часов, в руках у нее была белая роза, на груди приколота лента. «Зачем нам говорят о честности те, кого мы и не обвиняем во лжи? — думала Оля, — почему они перед нами, а не вместе с нами, почему не требуют правды, зачем столько пафоса? Пиарщики, писатели, блогеры, но никого, кто бы мог хоть как-то повлиять на ситуацию», — Оля тяжело вздохнула, нет, здесь делать нечего, надо уходить. Она развернулась и пошла. Но стоило ей добраться до края толпы, как она увидела вооруженных людей в масках и касках, они схватили какого-то парня с такой же как у Оли лентой и силком заталкивали в автозак. Парень упирался, он отталкивал хватавших его мужчин. Девушка бросилась к нему.
— Прекратите, — закричала она, но никто ее не слышал. Оля хотела кинуться на одного из задерживающих, но не успела, кто-то схватил ее за талию и стал оттаскивать.
— Сумасшедшая, — прозвучало прямо в самое ухо, тряся головой и отбрыкиваясь Оля увидела очень старенького усатого седого мужчину, на глаза ему съезжала кепка, — прекрати, глупая, тебя тоже в участок заберут, а там уж по головке не погладят, — продолжал он, стараясь как можно крепче ее держать.
— Да как вы можете, за что его задерживают? — визжала Оля.
— Раз задерживают, значит виноват, зачем же вы все сюда пришли, эх молодежь- молодежь, ничему вас жизнь не учит, нас танками давили, а вы с цветочками ходите — сетовал он, утягивая Олю подальше от страшной картины.
***
— Пап, я развестись хочу, — сказала Полина, вытягивая ноги на диване, за окном мела пурга, голые ветки стучали по стеклу, но дома ей было уютно как никогда.
— Все, нажилась? — спросил папа, выключая звук у телевизора.