В приглушённом свете, однако, виднелась ещё одна непокорённая сном фигура. Тёмная макушка едва выглядывала из-за спинки кресла, мягко подсвечиваясь слабым сиянием пламени. Рыжеватые блики, плавно скользя по чёрным прядям, делали их похожими на покоившиеся в камине угли. Со странным успокоением Громова поняла, что её напарником по несчастью оказался Том, видимо, тоже не сумевший уснуть после полного новых впечатлений дня. Где-то в груди затрепыхалось желание поговорить, но слова отказывались вылетать изо рта. Что она должна ему сказать? Как правильно начать разговор, чтобы Реддл, сейчас явно желавший побыть в одиночестве, не вернулся в спальню с ещё большим разочарованием и обидой?
Том, почувствовав присутствие ещё одного человека в комнате, нерешительно перегнулся через подлокотник и осмотрел незваную гостью. В его глазах, сейчас прикрытых тенью, словно мягкой вуалью, не было и намёка на радость от встречи. Лишь усталость и холодное разочарование.
— Тоже не спится? — неловко поинтересовалась Мира, переступив с ноги на ногу.
— Угу, — равнодушно хмыкнул Том, возвращаясь к созерцанию огненного танца. Громова поёжилась. Диалог обещал быть не из простых.
— Ты хорошо показал себя сегодня. Было круто.
Попытка подбодрить оказалась совершенным провалом. Увидев, как бледные руки застывают в напряжении, Мира тут же пожалела о сказанном. Касаться темы поединка ей абсолютно точно не следовало.
— Девочки рассказали, что скоро в Англии празднуется Рождество… — Пытаясь перевести тему, она осторожно присела в соседнее кресло. — У нас в Союзе такого нет. Ну, на официальном уровне. Хотя мои родители… — Мира запнулась и мельком взглянула на Реддла, опасаясь его реакции. На лице Тома, впрочем, не было даже тени эмоций. — Мы отмечали Рождество, когда я была совсем маленькой, но подробностей, конечно, я уже не помню. А дядя вот совершенно против такого. Для него всё, что касается религии, является беспросветной чушью и насмехательством над магическим миром. Поэтому…
Монолог, не вызывавший в товарище никакого интереса, с каждой секундой становился всё более и более неловким, пока Громова не замолчала совсем, прервавшись на полуслове. Было то намеренно или нет, но Том, казалось, и не пытался вслушиваться в её речь, полностью сосредоточившись на завораживающих движениях редких языков пламени. Тихо вздохнув, Мира решилась на последнюю попытку:
— Многие ребята собираются уехать домой на каникулы. А что насчёт тебя?
Неожиданно Реддл слабо усмехнулся и повернулся к ней с какой-то нечитаемой эмоцией на дне мерцающих в огненных отблесках зрачков.
— А ты сама как думаешь?
Вопрос, произнесённый с заметной издёвкой, повис без ответа. Удовлетворённо хмыкнув над произведённой своим высказыванием реакцией, Том снова равнодушно уставился в камин. И через время коротко добавил:
— Возвращайся к себе. Я хочу побыть один.
Чувствуя себя безмерно глупой и униженной собственной неловкостью, Громова поспешила последовать его совету и быстрым шагом направилась в спальню. Глаза защипало от подступающих слёз. О чём она только думала, ещё больше осложняя сложившуюся ситуацию? Стыд сдавил грудную клетку безжалостными тисками. Теперь Реддлу и на глаза-то попадаться не захочется! И как вообще они должны будут вместе встречать Рождество…
Тихо опустившись на кровать, Мира обессиленно завыла в подушку. Какая же глупая! Совершенная тупица! Надо было уйти сразу же, как только увидела Тома! Но приступ отчаяния едва ли мог помочь ей всё исправить. Решив подумать об этом на свежую голову, Громова поуютнее закуталась в одеяло и закрыла глаза. Она попробует поговорить с Реддлом ещё раз, но при более удачных обстоятельствах. Слишком многое произошло между ними за эти короткие месяцы, чтобы так просто разойтись по своим дорогам. Завтра всё станет лучше. Обязательно.
***
Новое утро постучалось в двери хорошими новостями: в честь приближающегося праздника в Хогвартсе объявлялся сокращённый день, а это означало, что после занятий у школьников было больше времени на подготовку к отъезду и прощание с друзьями. Соседки по комнате уже радостно обсуждали предстоящее возвращение к семье, когда Мира с горем пополам заставила себя окончательно проснуться. Опухшие от ночных слёз глаза нещадно горели, вынуждая Громову то и дело касаться их в попытке унять боль. Рядом села обеспокоенная Мередит.