— Значит, ты согласна прикрыть мою спину?
— Всегда, — уверенно кивнула Громова и тут же почувствовала нарастающую дрожь в теле.
Кулон в виде ромашки, который она всегда носила на шее, ощутимо нагрелся, слегка обжигая кожу. Но об этом Мира решила подумать позже, полностью концентрируясь на предстоящем видении.
В этот раз Мирослава сначала услышала, а только потом увидела. Низкий, хриплый, какой-то особенно обволакивающий мужской голос исполнял тягучую нежную песню под аккорды обычной гитары.
— Только у любимой могут быть такие необыкновенные глаза! Только у любимой могут быть такие необыкновенные глаза! — Взрослый мужчина с копной отросших вьющихся волос сидел на крошечной деревянной табуретке и самозабвенно перебирал гитарные струны. — Где б я не был, в пустыне безбрежной, в море, в горах, с пастухом у костра. Эти глаза неотрывно и нежно, мне помогая, глядят на меня.
Мира сидела на большом пне. Её голые колени выглядывали из-под смятого лёгкого хлопкового платья, плечи обдувал прохладный ночной ветер, а босые ступни зарывались в едва влажную траву. Она чувствовала невероятное спокойствие, даже какое-то совершенно бессовестное умиротворение, глядя на вихрастого взрослого Антона, который сидел напротив и развлекал её незамысловатой песней. На нём была обыкновенная белая майка на широких лямках и замызганные штаны, обрезанные на середине голени, из-за пояса которых торчала неизменная волшебная палочка. Грубые пальцы невероятно нежно перебирали струны, будто бы в его руках лежала не гитара, а настоящая женщина. Взрослая версия Миры хихикнула и блаженно потянулась, греясь в мягких отсветах костра.
Они были в каком-то лесу, посреди лагеря, обустроенного явно на скорую руку. Кучка сухостоя, дымящийся котелок над пламенем, в котором что-то аппетитно булькало, да начатая бутылка простой советской водки, валявшаяся у ног Антонина, — вот и всё их скромное убранство.
А Мире было хорошо. Пожалуй, она уже давно не испытывала ничего подобного. Чувство абсолютной защищённости, комфорта и покоя затопили Громову с головой. Веки казались тяжёлыми, и, если бы не лёгкие дуновения холодного ветерка, она бы непременно уснула прямо здесь, под восхитительное и такое живое пение Антона.
Вдруг за спиной раздалось шуршание травы, которое Мира идентифицировала как неторопливые шаги. Кто-то остановился точно за ней, обдав волной какой-то знакомой свежести с нотками бергамота, а потом тяжёлый колючий плед опустился на хрупкие женские плечи, защищая от нарастающего ночного холода. Сильная рука погладила её по спине, а тихий властный голос что-то зашептал в самое ухо.
И это «что-то» Мира не разобрала. Она продолжала всматриваться в родные черты Антонина. Уже очень взрослого, крепкого и высокого. Держащего за поясом волшебную палочку, будто бы всегда готового к бою.
Он – этот взрослый Долохов – был красив. Опалённый солнцем, с россыпью мелких шрамов на широких предплечьях, с густыми бровями, и, самое главное, родными до одури карими глазами, в которых медовыми бликами отражались языки пламени.
Сердце взрослой Миры защемило от переполняющей её нежности. От нежности к этому молодому мужчине, посылающему ей добродушную улыбку.
Что же произойдёт с ними за эти годы? Как Долохов из школьного приятеля сможет превратиться в настолько близкого для Громовой человека, что в его присутствии она ощущает лишь покой и уют?
Мысли меркли, прогоняемые гитарным переливом. Веки тяжелели, дыхание замедлялось. Антонин перестал петь, однако всё ещё скользил пальцами по струнам:
— Кажется, наша мартышка вот-вот уснёт.
Кто-то беззлобно хмыкнул за её спиной и нежно погладил по голове. Долохов заиграл тише, едва различимо пробормотав:
— Всё хорошо, Мира. Спи.
Боль в плече окончательно прогнала неожиданное видение, и Громова поспешила взять себя в руки и не свалиться на пол. Ноги привычно дрожали, а пакетик со сладостями так и норовил выскользнуть из ослабевших пальцев.
— Мира, ёкарный бабай! — выругался Антонин, умудряясь прикрывать их щитом и одновременно с этим атаковать. – Хватит считать ворон!
— Прости! — она быстро сориентировалась и, вытащив палочку из кармана, интуитивно выбрала цель. — Апоплексиа!