Заря лишь пожала плечами: если её матери не нравились какие-то действия дочери или зятя, то бесполезно объяснять, что они действовали в первую очередь исходя из своих соображений, а не с целью ей насолить. Уака продолжила:
-- Я вообще не понимаю, что у этого человека в голове. Хочу знать, что у него там творится, и не могу узнать! Меня это напрягает. Этот человек не доведёт тебя до добра!
В этот момент в хижину заглянула Пчёлка и неуверенно посмотрела на бабушку. Та всплеснула руками:
-- Так, а почему у тебя ребёнок здесь в сандалиях бегает? На такой высоте! Здесь же холод от камней идёт! Надень на неё сапожки немедленно. С тёплыми носками! На босу ногу ходить тут Уайн придумал? Да он просто изверг и тиран! Где Пчёлкины сапожки?! Носков нет? Ну, я так и знала, что ты их забудешь. Я сама думала взять, да закрутилась в последний момент. А ты -- балбесина!
На самом деле Заря нарочно не стала доставать носки. Раз уж от переодевания Пчёлки в сапожки не отвертеться, иначе разбушевавшаяся маманя не успокоится, то без носков вполне можно обойтись -- зачем же ребёнка мучить, пока ведь ещё тепло.
Когда Заря вышла из хижины, бывшая невольной свидетельницей этой сцены Морская Волна шепнула ей:
-- Не понимаю, как твоя мать так может при чужих людях. У меня отец тоже порой скандалы закатывал, но старался, чтобы без посторонних...
-- Значит, она так уверена в своей правоте, что присутствие чужих её не смущает. Уверена, что её поведение должны одобрять.
Заря села чистить картошку, чтобы сделать пюре Томасику. Заметив это, её мать тут же закричала:
-- Ты какую картошку чистишь? Зелёную? Так она на пюре не годится, её только жарить хорошо. Идиот твой муж, что нормальной картошки не взял, я ему сколько раз говорила, чтобы брал не зелёную, а фиолетовую! Но ему лишь бы жарить себе, а о детях своих он не думает. Хорошо я фиолетовой картошки принесла, вот держи, чисти!
Заря только пожала плечами. Из зелёной картошки тоже можно сварить пюре, особенно если другой нет, никто не помрёт, но Уаке этого не объяснишь. После этого ещё полдня Заре пришлось выслушивать всё то, что мать о ней думает и считает позарез необходимым сообщить. Сообщаемое в общих чертах не менялось годами, но, тем не менее, Уака каждый раз повторяла это с таким видом, будто сообщает что-то свежее и важное. Поскольку совместить такой сеанс разоблачений с полезными делами по хозяйству было невозможно -- Заря не могла просто пропускать всё мимо ушей, Уака требовала реакций "к месту": то Заре попадало и за лень. Словом, когда Уака, наконец, убралась, Заря уже была в полном изнеможении и телесно, и душевно.
Морская Волна взяла Зарю за руку и сказала:
-- Я понимаю, как тебе плохо от всего этого. Я порой вспоминаю своего отца, мне удалось в конце концов простить его, но порой я думаю, что это только потому, что он умер, да ещё и не своей смертью. Живого было бы простить на порядок труднее, даже зная, что это в некотором роде болезнь.
-- Болезнь?
-- Ну, точнее, что-то вроде врождённого уродства. Слишком сильное внимание к мелочам и в силу этого трудность в выделении главного. У него это было всегда, даже в молодости, хотя старость это обостряла, -- вздохнув, Морская Волна продолжила. -- Моей матери было очень тяжело с ним. Он мог устроить ей скандал из-за любого пятна на скатерти. В юности мне казалось естественной его строгая требовательность, ведь я же не знала другой жизни, но я всё равно не понимала, почему отец так суров к матери, которая и без того старается изо всех сил, чтобы пятен не было. Так какой смысл на неё ругаться, если их от этого ещё меньше не станет? А иногда возникало нехорошее подозрение, что испорченные скатерти или случайно разбитые чашки моему отцу дороже, чем мы, его родные... Потом после моего замужества мне моя мать объяснила, что дело вовсе не в скупости, а просто моему отцу становилось почти физически плохо при виде пятен, разбитой посуды и прочего "непорядка". И кричал он, и скандалил во многом потому, что ему самому было плохо, а когда человеку так плохо, он не очень думает о других. Та боль забылась, но зато я выучила, что кормить малышей при нём нельзя, потому что они не могут есть аккуратно, а у него даже крошка в уголке губ могла вызвать отвращение. Что уж говорить о том роковом дне, когда он узнал, что я обесчещена. Если ему самому было так плохо от этого, что куда уж ему было жалеть меня и тем более думать о том, как мне больно от того что он творит. Он ничего не понимал, действовал как сумасшедший... Потом, конечно, когда я стала женой Инти, а о моём позоре даже в Тумбесе не особенно вспоминали, он смирился. К тому же он был рад, что я родила мальчиков-внуков.