-- Я хотел бы стать амаута, отец. Что в этом плохого?
-- А у них тоже между собой разборки и изрядный гадюшник. Понимаешь, когда крестьяне и рыбаки трудятся, они друг другу не мешают, а амаута вечно друг в друге соперников видят. "Ты не прав", "Нет, это ты не прав". А все споры выеденного яйца порой не стоят. Нет, средство жить в мире со всеми, жить, не зная страха и стыда, только одно -- не лезть слишком высоко. Знай сверчок свой шесток. Не лезь наверх, не женись на слишком красивой женщине, и не будешь знать по жизни больших проблем. И не будешь знать угрызений совести.
-- Я вот одного не понимаю, отец, -- сказал тогда юный Асеро. -- Для нашего блага необходимо, чтобы нами правили хорошие люди. Но если все хорошие люди будут избегать власти и ответственности, то наверху окажутся плохие, которые потом всем могут сделать очень плохо. Разве это не так, отец?
-- Ну, я не говорю, что все моему совету следовать должны. Видно, есть люди умные, талантливые, которым управлять на роду написано. Но ты у меня разве потомок Солнца? Нет, ты сын сапожника, и тебе лучше всего быть сапожником. Тем более что руки у тебя ловки, и ремеслу ты уже почти выучился. Вот что, сынок, я же тебе добра хочу. Занимать чужое место также опасно, как садиться на чужую лошадь. Ведь она в любой момент тебя сбросить может, и окажешься у неё под копытами... Так что ни к чему тебе лезть наверх или жениться на принцессе.
Потом Асеро много раз вспоминал этот разговор с грустной улыбкой. Его отец до самой своей смерти не знал, что был женат на дочери самого Великого Манко и что таким образом его сын действительно является потомком Солнца. Но в тот момент всё сказанное отцом казалось таким разумным и обоснованным. И было невозможно представить себе, что отец не проживёт после этого разговора даже месяца, и что свой одиннадцатый день рожденья мальчик встретит уже сиротой...
Всего через несколько дней отец лежал и стонал, терзаемый страшным недугом. Язвы покрывали его тело с головы до ног, они проступали вокруг глаз и между волос, и было почти невозможно найти хоть небольшой непоражённый участок кожи. Мальчику Асеро они показались похожими на головы многоголового змея. Мать мазала их какой-то белой мазью, но та лишь чуть-чуть облегчала зуд и боль. Отец говорил, что это похоже на то, как если бы болезнь прошивала его изнутри, дёргая за нитки из боли.
Асеро как наяву представлял себе обнажённое распростёртое тело отца, которая мать с головы до пят мазала белой мазью, а тот временами проваливался в жар и бред. Оставив ненадолго отца, мать вывела маленького Асеро во двор и сказала снять тунику, чтобы она могла рассмотреть его на свету. Асеро немного стеснялся этого, всё-таки он был уже слишком взрослым мальчиком, чтобы обнажаться перед матерью, но пришлось подчиниться. "О боги!" -- прошептала мать. -- "И у тебя тоже!". Пришлось и Асеро подставляться под кисть. А вечером отец твердил, что у него что-то с глазами и что он ничего не видит. Но было непонятно, действительно ли это так, или это бред.
На следующий день у самого Асеро уже был жар, и он временами проваливался в бред. И теперь страшные змеи тоже выскакивали у него в самых разных местах. И вокруг глаз, и в гортани (из-за этого было больно глотать пищу), и на дёснах, и даже на детородном органе, что было болезненней всего. Это и в самом деле напоминало, как будто кто-то время от времени дёргал его изнутри за нитки из боли. В какой-то момент даже показалось, что у него что-то появилось на глазу, но то ли действительно показалось, то ли быстро прошло, во всяком случае, зрение у него не пострадало.
В жару он бредил, видел какие-то узоры и цветы, потом он просыпался весь мокрый и мучимый жаждой. Время смешалось, дни и ночи спутались. Но потом страшная пытка прекратилась, и ему наконец-то стало легче. Новые оспины уже не появлялись, да и жар спал. Это значило, что наступил перелом. Поняв это, мать принесла ему немного кашицы с мёдом.
-- Мама, как отец? -- спросил он.
-- Сынок... -- всхлипнула мать, -- сынок... нет у тебя больше отца. Ты теперь сирота.
Это было как удар камнем по голове. Они теперь с матерью одни, и именно он, одиннадцатилетний мальчик, теперь единственный мужчина в доме. Конечно, в Тавантисуйю государство заботилось о вдовах, так что риска погибнуть от голода не было, но всё-таки это значило, что мать нельзя оставлять одну. Ведь многое в доме под силу только мужчине.