Ещё кто-то спросил:
-- Скажи, а зачем ты прививки приказал всем сделать?
-- Ну как зачем? Чтобы мы оспой не болели! Разве плохо раз и навсегда избавиться от этой напасти?
-- Ну, с одной стороны, неплохо, а с другой... кто его знает, не будет ли чего похуже от этого? А если мы вообще станем чаще болеть из-за этого чем-то другим? А если наши жёны потом утеряют плодовитость? А если страшные последствия уже есть, но лекари скрывают от тебя всю картину?
-- Теперь я, конечно, не могу исключать, что от меня скрыли какие-то несчастные случаи, как вы тут свои проблемы от власти зачем-то скрывали. Но прививка ? лишь тень болезни. Пусть кому-то и тень оказалась опасна, но страшнее болезни она никак уж быть не может. А так-то, если человек оспой переболел, не умер и не ослеп, то это нисколько не мешает жить дальше, быть здоровым и иметь детей. Я сам тому пример, да и женщины после такого рожают. Почему вы считаете, что тень болезни вызовет более страшные последствия в долгосрочной перспективе?
На это человек ответил уклончиво:
-- Кто его знает, может, оно и так... Но ты был слишком беспокойным правителем, всё чего-то нового хотел, а от этого тревожно...
-- Но почему тревожно? Я-то как раз слишком мало всего менял по сравнению с Манко, может, в этом моя основная ошибка. Мои крупные проекты были недостаточно крупны.
-- Манко был вынужден всё менять, а ты -- нет. И лучше бы не менял. Жил бы по заветам отцов и дедов... Зачем англичан в страну пустил?
-- Пускать в страну англичан я не хотел. Настояли носящие льяуту, многие боялись войны, да и хотелось приобщиться к европейским достижениям. Они были жестоко наказаны за свою наивность. Каюсь, я тоже не вполне оценил опасность в полной мере. Я собирался выдворить англичан из страны и думал, что у меня ещё есть время... Да, тут меня есть в чём упрекнуть, впрочем, за это я уже жестоко наказан. Что касается жизни по заветам отцов и дедов... Ну, мой отец был и в самом деле простым сапожником, а вот дед Манко как раз таки завещал быть как можно энергичнее и активнее, а покоем не довольствоваться. Ибо для нас покой несёт в себе зародыш гибели, и теперь более чем когда-либо я понимаю, что нужны были ещё более масштабные преобразования, однако понимаю и то, что вы этого не очень хотели бы. А это невозможно без вашего горячего участия, одни только инки этого делать не могут при всём желании. -- Вздохнув, Асеро добавил, скорее обращаясь к самому себе. -- Может, в этом и состоит корень нашей беды, что именно вы отказались от развития, боясь вместе с ним потерять благополучие? Но ведь благополучие без развития невозможно! Чтобы жить хорошо, всегда нужно строить что-то новое. Новые города, новые плотины... А без этого нельзя прокормиться даже! Да и что такого страшного в том, чтобы вводить новое, если оно полезно? Ведь как раз мой предок Пачакути потому и прославился, что при нём были активные преобразования, были усовершенствованы плотины, что позволило построить новые города. Ещё поэтесса Чайный Аромат писала:
А тот, кто нас ведёт дорогою труда,
Дорогою побед и славы неизменной,
Тот будет наречён народом навсегда
Преобразителем Вселенной!
("Преобразитель вселенной" -- вольный перевод имени "Пачакути")
-- Однако Чайный Аромат и другие стихи писала, ведь её супруг был обвинён в заговоре и был казнён. Да и сын её тоже пострадал.
-- Ну, тут в архивах надо смотреть, дело давнее, я о нём точно так же, как и вы, в основном из книг по истории знаю. Но меня поражает логика такого рода обличений. Почему-то когда речь идёт о ком-то казнённом, нередко родство или дружбу кого-то с кем-то выдают чуть ли не за причину казни, то ли видят в этом основание для неприкосновенности. Да любой преступник, скорее всего, будет кому-то мужем, сыном, братом или другом, но почему в этом надо видеть оправдание или доказательство невиновности? Важно лишь то, делал ли человек то, в чём его обвиняли, или нет. Но братья мои, полно, о прошлом можно говорить долго, а времени у нас немного. Негодяи уехали в столицу, они могут привести сюда людей для захвата меня в плен. Тогда и вы можете пострадать. Значит, вам же лучше, если я сегодня же вечером уеду и возьму с собой тех, кому здесь может тоже грозить расправа. Так что чем скорее мы решим этот вопрос, тем лучше.
Народ замялся. Возразить на это было нечего, но отдавать своих лошадей не хотелось. Вдруг из задних рядов вышел его вчерашний охранник и сказал вызывающе:
-- О как запел! Почуял, что в живых народ тебя решил оставить, так уже и лошадей, и людей просишь! Не довольно ли тебе, что жизнь сохранят и всё?