Прекрасная Лилия и в самом деле хотела поговорить с Золотым Подсолнухом и даже попросить у него прощения, но... вовсе не потому, что хотела и надеялась с ним воссоединиться. За ночь она всё обдумала и сочла нужным, что лучше всего сознаться ему во всём откровенно, чтобы он не питал ни необоснованных обид, ни необоснованных надежд. Так честнее. Но в то же время она мысленно прокручивала в уме воображаемый конец разговора.
"Ещё раз пойми меня правильно, ты ни в чём не виноват передо мной. Ты хороший, умный, добрый, честный, верный, но... но вот Розенхилл сумел пробудить во мне такую вспышку чувств, такую страсть, какой у меня никогда к тебе не было и не будет. Да, я знаю, что он негодяй и не любил меня, но.. Теперь, когда я знаю, на какую страсть я способна, я уже не хочу обманывать ни тебя, ни себя. Я же не смогу полюбить тебя, как любила его, да и никого другого не смогу! Лучше мне запереться в обители..." Обвинить во всём себя казалось самым лучшим способом не нанести юноше ещё большей обиды, и в то же время ей было как-то досадно, если бы он согласится со всеми её обвинениями. В глубине души ей хотелось, чтобы он обвинял не столько её, сколько судьбу, нежданно-негаданно сведшую столь неподходящих друг другу людей. Впрочем, кто подходил ей? Теперь она уже и сама не знала...
Поначалу всё шло, как Лилия и рассчитывала. Она поймала Золотого Подсолнуха перед лекцией-диспутом, на который приглашались все амаута и все девы Солнца, да и вообще все желающие, так как событие было явно не рядовое, и шепнула ему: "Мне надо поговорить с тобой наедине". "Хорошо", -- шепнул он в ответ, -- "приходи после обеда в Библиотечный Сад к Центральному Фонтану". Лилия кивнула. Именно там, на формально нейтральной территории, порой встречались Девы Солнца и амаута.
Потом начался диспут. Поначалу Золотой Подсолнух был слишком взволнован предстоящим разговором с Прекрасной Лилией и потому слушал вполуха, но потом постепенно втянулся. Диспут носил название "наша культура и европейский Ренессанс, общность противоречий". В роли спорщиков, точнее, спорщиц выступали две широко известные Девы Солнца, который считались на научном небосклоне звёздами первой величины. Заколка была известна своим восторженным отношением к европейской культуре, правда, не столько в христианской, сколько в языческой её ипостаси, и Радуга, известная к этому своим скептическим отношением, хотя при этом тоже великолепно разбиралась в предмете.
Пока не начался диспут, Золотой Подсолнух с интересом разглядывал обеих спорщиц. Заколка была одета в европейское платье и всем своим видом подчёркивала свою "элегантность", Радуга была одета так же, как всегда одевались наставницы Дев Солнца, и совершенно не стремилась подчёркивать свой индивидуальный облик при помощи каких-то ухищрений. С первой же минуты Заколка, как-то по особенному многозначительно щурившаяся, если хотела подчеркнуть свою мысль, была юноше чем-то неприятна, но лишь потом он понял, чем именно -- и своей одеждой, и своими манерами она всячески хотела выделиться над толпой, подчеркнуть, что она выше их. А ведь "толпа" в данном случае состояла даже не из рыбаков и крестьянин, перед которыми образованный человек чувствует своё превосходство почти бессознательно, а из людей начитанных и образованных. Так почему же Заколка воображала себя лучше других? Только из-за это своей подчёркнутой европейскости? Ведь человека, одетого по-таватисуйски, сколь бы добротно ни было его платье, как-то нельзя назвать "элегантным", это чисто европейское понятие.
Диспут первой начала Заколка:
-- Итак, уважаемые слушатели и слушательницы, прежде всего, что такое так называемый "Ренессанс", или, на нашем языке, "возрождение". Возрождение чего? Все мы знаем, что в Европе была языческая древность, когда, как и у нас, у них были водопроводы, процветали науки, искусства и философия. Ваятели создавали великолепные статуи, которые до сих пор поражают своей красотой, хотя порой лишены рук и даже голов, поэты создавали прекраснейшие стихи, от многих из которых дошли только отрывки, так как эта цивилизация погибла. На её руинах власть захватила церковь, которая подмяла под себя все сферы жизни. Философия стала служанкой богословия, науки, не нужные церкви, заглохли, произведения искусства стали делать только такие, какие нужны церкви, водопроводов не стало, Европу накрыла тысячелетняя ночь.