Сергачев попытался было выдать еще несколько ценных указаний, однако Голованов даже слушать его не стал.
– Что-нибудь существенное по факту убийства есть? – спросил он, когда Сергачев закруглил наконец-то свой монолог.
– Вы имеете в виду Бая? – с ноткой недовольства в голосе уточнил Сергачев.
– Естественно.
– Да как вам сказать… – на секунду-другую замялся Сергачев. – Пока что ничего нового, но… – В его голосе уже звучали едва уловимые металлические нотки. – Этим вопросом занимается Краснохолмская прокуратура, и нас с вами это убийство должно волновать менее всего.
– Боюсь, что это далеко не так, – буркнул Голованов и, пожелав Сергачеву доброй ночи, выключил мобильник.
За годы командировок в горячие точки, когда работать приходилось более чем в экстремальных условиях, у него выработалось то самое чувство, которое предупреждало его о приближающейся опасности, которое его никогда не подводило и которое иные профессионалы называют шестым. Он бы и сам не смог определить точно, в чем конкретно все это выражается, однако знал: тренькнул звонок в голове, засосало в груди – немедленно группируйся и готовься к чему-то нехорошему. К этому ощущению постоянно вибрирующего «звонка» моментально подключались его мозги, и начинался расклад карт как в королевском пасьянсе. Порой даже помимо его собственной воли.
Впрочем, он уже догадывался, какую «неприятность» может принести убийство Бая. И его злило откровенно примитивное непонимание Сергачевым той угрозы, которую несла в себе эта мок-руха.
Он поднялся, достал из холодильника охлажденную бутылку минеральной воды, сковырнул пробку с горлышка и, когда почувствовал, как холодная, исходящая пузырьками вода осаживает в груди неизвестно с чего бы вдруг появившееся чувство неприязни к Сергачеву, уже более спокойно разложил по полочкам события прошедших суток. И сам же себя обругал, что «накручивает спираль» на голом месте.
– Идиот! Мазохист!
В тишине номера люкс это самобичевание показалось более чем смешным, и он покосился на дверь комнаты, в которой почивал менее впечатлительный Агеев.
– И с чего, спрашивается, завелся? – негромко пробурчал Голованов и покосился глазом на лежавший на журнальном столике мобильник. Он уже догадывался, с чего бы это он завелся, однако сам себе боялся в этом признаться.
Считай, уже двое суток, как расстался с Мариной, и уже снова хотел ее видеть. Он догадывался, что это у него не просто желание понравившейся ему женщины, здесь уже нечто большее, может быть, даже то самое, что у него так и не сложилось с женой, и теперь он боялся, что может потерять ее.
Случись вдруг что-нибудь с ее Димкой, и Марина этого ему не простит. Наверное, не простит.
Он посмотрел на часы. В Москве еще было вполне приемлемое для телефонных звонков время, и он потянулся за мобильником. Знал, вернее, догадывался, что Марина ждет от него звонка в любой час дня и ночи.
Отозвалась она сразу же, и по тому, как она произнесла его имя, Голованов вдруг окончательно осознал, что уже не сможет уйти от этой женщины.
– Ты почему так долго не звонил? Ты же знаешь, я…
– Задергался, – признался он.
– А Димка?.. – на выдохе спросила она. – Ты… ты что-нибудь узнал?
И замолчала, видимо со страхом ожидая ответа.
– С ним все нормально, – успокоил Голованов Марину. – Даже…
– Сева, ты… ты меня не обманываешь? – с дрожью в голосе спросила Марина, готовая разрыдаться.
– Глупышка! – как можно мягче произнес он. – Подобными вещами не шутят.
Он замолчал было, ощутив в груди давно забытое чувство ревности, однако тут же заставил себя взбодриться.
– Но и это еще не все. Должен доложить тебе, что я уже успел с ним познакомиться, и… и он сейчас спит в номере напротив.
В мобильнике зависла длительная пауза, и Голованов уж было хотел напомнить о себе, любимом, как вдруг послышался приглушенный всхлип:
– Сева… милый… ты… ты не обманываешь меня?
– Зачем? – удивился он.
– Ну… – И тут же: – А почему же он тогда за все это время не позвонил мне ни разу?
– А вот это ты уже у него самого спросишь, когда он домой вернется, – прокомментировал Голованов. – А заодно спросишь…
– А когда… когда вы обратно… в Москву?
– Пока что точно сказать не могу, но думаю… в ближайшее время.
– А почему не сейчас?
– Да как тебе сказать, – замялся Голованов, – можно было бы, конечно, и прямо сейчас, однако все это не только от одного меня зависит.
В мобильнике повисла напряженная, тяжелая пауза.
– Он что… Дима… настолько серьезно во что-то влип?
Голованов обреченно вздохнул:
– Пока что ничего конкретного тебе сказать не могу, но одно обещаю точно – скоро вернемся. Буквально днями.
– Я жду, – как-то очень тихо произнесла Марина. – Обоих жду. И целую.
– И я тебя целую. Голованов положил на журнальный столик включенный мобильник, тяжело поднялся из кресла и прошел к бару. Его голову и сердце раздирали противоречивые чувства, и он понимал, если не выпьет пару рюмок коньяку, ему не уснуть.
Не очень-то спалось в эту ночь и Сергачеву. Но если Голованова терзали мысли относительно сына Марины Чудецкой, то капитан сделал охотничью стойку на заказное убийство резидента азербайджанской наркоторговли в Краснохолмском регионе. Он уже практически не сомневался, что двойное убийство в Москве и мокруха в Краснохолмске – проплаченный заказ Похмелкина-младшего, и теперь просчитывал все возможные варианты этих трех убийств, чтобы не допустить возможной ошибки и тем самым не увести следствие в сторону. И смущал его один-единственный нюанс…
Почему во всех трех убийствах Ник воспользовался услугами одного киллера, а не двух или даже трех профессиональных мокрушников? Ведь он же не полный отстой и должен был осознавать, что это значительно упростит задачу следствия!
Впрочем, и на эти вопросы были свои ответы.
Судя по всему, мокрушник, привыкший работать только с вальтером, из местных. Ник уже пользовался его услугами, уверен в нем как в профессионале. И решил вновь воспользоваться его услугами. Тем более что где там российская столица и где Краснохолмск? И кому это вдруг придет в голову соотнести и сопоставить столь отдаленные географически убийства, когда в России по официальным только сводкам от заказной мокрухи погибает более семи тысяч человек! И попробуй-ка внести их в единую, общероссийскую базу данных с полным описанием каждого убийства!
Самонадеянность господина Похмелкина можно было понять. Тем более это даже не было самонадеянностью. Еще один претендент на олигархическое кресло жил и продолжал жить в той России, которую сотворил в ельцинские времена его папочка, и он даже в самом страшном сне предположить не мог, что в какой-то момент состыкуются краснохолмские и московские опера, и один из этих оперов, капитан Сергачев, свяжет два московских убийства и одно краснохолмское в единый узел.
У Похмелкина-младшего на данном этапе был один враг – Бай, и он его убрал.
Примерно в тот же момент, что и Голованов, Сергачев посмотрел на часы, однако время для телефонных звонков было позднее, и только утром он позвонил в Москву полковнику Замятину. Просьба была довольно скромная: выяснить, не было ли в Краснохолмске похожих убийств ранее, и проверить списки пассажиров, которые в эти дни вылетали в Москву и тут же вернулись обратно.
Была еще одна просьба, тоже весьма скромная. Выяснить через Краснохолмский уголовный розыск, не было ли оптовых закупок пистолетов системы «Вальтер», а если и были вдруг, то кем конкретно.
Правда, здесь было одно «но». Каким макаром этот мокрушник доставил свой вальтер в Москву? Однако ответ предполагался простой: работает он с помощником, и когда поступил московский заказ, киллер отправил своего ассистента поездом, а сам вылетел самолетом.
Глава десятая
Заведующий отделением, в котором лежал Александр Борисович Турецкий, предупредил Ирину Генриховну, что ее мужу, судя по всему, придется делать еще одну операцию – сейчас ждут результаты анализов, и теперь уже дня не проходило, чтобы она или Нина не приезжали в госпиталь. А зачастую и обе навещали его в один и тот же день. Дочь – после уроков в школе, жена – до начала занятий в Гнесинке. Турецкий умолял ее не напрягать ни себя, ни дочку, однако любящие женщины всегда остаются таковыми, если даже одной из них уже за сорок, а второй еще нет и шестнадцати. Им обоим почему-то казалось, что если они будут рядышком, то с «их Турецким» ничего плохого или, не дай-то бог, страшного случиться не может.