И еще подумал о том, что ни минуты не сомневался, что Ник сделает все, чтобы спасти его с Василием. Жалко только, что Василия уже нет.
Попытался было закричать, чтобы привлечь к себе внимание, однако из глотки только вырвался шипящий всхлип, и он, перевернувшись на живот и пересиливая боль, пополз к щелястой двери.
С треском выломав наружную дверь и ворвавшись в просторные полутемные сени, Голованов вдруг увидел в двух шагах от себя оскалившегося боевика с автоматом, выскочившего из дверного проема, который вел в жилые комнаты, и, не давая тому опомниться, в длинном прыжке, вложив в свой кулак всю массу тела, ударил его прямым в голову. Что-то хрустнуло, то ли костяшки пальцев, то ли раздробленная переносица, и боевик, утробно хрюкнув, рухнул на пол.
– Однако! – удивленно хмыкнул лейтенант Камнев и, стащив с себя черную шерстяную маску, тронул ботинком бездыханное тело распластавшегося на полу мускулистого тридцатилетнего мужика.
К этому моменту в самом доме уже стихли выстрелы, что означало конец операции, и он позволил себе пошутить:
– Вы того… если вдруг в Москве не сработаетесь, так у нас место и зарплата инструктора всегда найдутся.
– Учту, – хмыкнул Голованов, вдруг вспомнив времена почти двадцатилетней давности. Нагнулся над боевиком и поднял усовершенствованный «калаш», который тот все еще продолжал сжимать в руке.
И снова хмыкнул, покачав при этом головой. Затвор автомата был уже передернут – и оставалось только нажать на спусковой крючок.
Впрочем, сколько подобных случаев было в его жизни – не сосчитать.
В доме вспыхнул свет, и на порожке, заслоняя собой весь дверной проем, выросла массивная фигура спецназовца в камуфляжной форме. Покосившись на боевика, не подававшего признаков жизни, он посмотрел на автомат в руках Голованова, сделал какие-то свои умозаключения и только после этого взглянул на командира.
Его голос, приглушенный натянутой на лицо маской, казался неестественно глухим:
– Комнаты и мансарда зачищены. Вроде бы больше никого.
– Сколько? – спросил Камнев.
– Четверо. Ваш, – и он кивнул головой на боевика, – пятый.
– Потери?
– Обошлось. Правда, какой-то козел умудрился гранату бросить, но слава богу… – И добавил все тем же приглушенным баском: – Видать, не исключали возможности нападения. Готовились по полной программе. Одних только гранат в ящике на мансарде девять штук лежало. Та, которую успели бросить, десятая.
Слушая спецназовца, делал свои выводы и Голованов. Судя по всему, Аслан все еще надеялся, что Похмелкин-младший попытается спасти захваченных москвичей, потому что, оставаясь у Аслана, те представляли для Ника прямую угрозу, и готовился встретить своего врага во всеоружии. Тем самым он попытался бы поставить хотя бы временную точку в вопросе, кто в этом регионе истинный хозяин.
Мысленно просчитав возможные варианты подобного расклада, Голованов еще раз убедился в том, насколько он был прав, когда настаивал на проведении этой операции.
Впрочем, осадил он сам себя, еще не вечер, да и цыплят по осени считают.
– Аслан в доме? – спросил он, обращаясь к спецназовцу.
Тот покосился на своего командира и пожал плечами.
– Точно пока не знаю, эти козлы только кровью харкают да матерятся, но судя по всему… – он кивнул на азербайджанца, подавшего первые признаки жизни, – вот этот и есть ихний командир.
– А почему он?
– Ну как же! Он и орал больше всех, когда мы в дом ворвались, да и спал в отдельной комнате на кровати, тогда как все остальные на полу.
– Наручники! – приказал Камнев и тут же спросил главное: – Еще в доме кто-нибудь есть?
– В мансарде, на чердаке и на первом этаже, кроме этих пятерых, больше никого. Осталось проверить подвал.
– Вход только снаружи?
– Одна дверь снаружи, другая прямо из дома.
И в этот момент послышался громкий окрик из кухни:
– Командир! В подвале труп!
Что почувствовал в эту секунду Голованов, он бы и сам потом не смог объяснить. Поначалу его словно оглушило, зазвенело в ушах – и он, уже не слыша, что кричит ему вдогонку Камнев, бросился на кухню, откуда вела в подвал вторая дверь.
Почти скатился по ступенькам вниз, отшвырнул вставшего было на его пути спецназовца в маске и почти влетел в просторный, облицовочной плиткой уложенный подвал, который освещала тусклая, серая от осевшей грязи лампочка.
У дальней стены, примотанный веревками за руки к двум массивным кольцам на бетонном потолке, с упавшей на грудь головой, висел покойник.
Залитый кровью обнаженный торс и колотые раны на груди не оставляли сомнений.
Чувствуя, как у него самого холодеют руки, Голованов бросился к трупу, рывком приподнял упавшую на грудь голову…
Уже потом, когда он возвращался самолетом в Москву и рядом с ним сидел в кресле еще не пришедший в себя сын Марины Чудецкой, он с внутренней дрожью и каким-то подкожным стыдом вспоминал этот момент…
Он вгляделся в побелевшее, заострившееся лицо и, еще не веря, что это не Димка, а Василий Первенцев, сглотнул подступивший к горлу комок и шагнул к двери.
«Господи!» – молил он Бога.
Ни слова не говоря, подошел к лежавшему на полу боевику, который буквально хлюпал разбитыми губами в луже собственной крови, рывком перевернул его на спину:
– Где второй?
Тот сразу же понял, о чем, вернее, о ком его спрашивает стоявший над ним мужик, однако вместо ответа только выругался матерно, плюнув в Голованова.
Тяжеленный удар ногой заставил его моментально скрючиться, и, когда Голованов занес ногу для второго удара, почти изрыгнул из себя гортанное:
– В сарае!
– Живой?
– Я… я не знаю. В сарае! Уже на выходе из сеней, на пороге дома, Голованова тормознул Дронов:
– Всеволод Михайлович… не спешите.
Не спешите?..
Голованов вдруг почувствовал, как у него что-то оборвалось внутри, и тяжелой жаркой волной в голову ударила кровь. Стало трудно дышать.
– Он… что? И замолчал, шаря взглядом по лицу Дронова.
– Да живой… живой ваш Пианист! – успокоил его Дронов. – Но сейчас… Погодите немного.
Живой!
Тысячи раскаленных молоточков, которые еще за секунду до этого молотили в висках, начали понемногу стихать, и Голованов осознал, что может наконец-то вдохнуть полной грудью.
Живой – и это было главное.
Уже осмысленными глазами уставился на лейтенанта:
– Он что, в сарае?
– Был в сарае. Считайте, что едва дышал. Ребята перетащили в автобус, понемногу приводят в чувство. – И добавил, радостно засмеявшись: – Малость спирта дали хлебнуть, сейчас растирку делают. Так что, когда очухается, ящик коньяку с него.
Голованов тоже хотел бы засмеяться, да не смог. И только произнес негромко:
– Так, может, я… Может, помочь что?
– Не надо, – остановил его Дронов. – Сейчас Сергачев с ним работает.
Однако, заметив, как напрягся Голованов, пояснил:
– Да вы не волнуйтесь, Сергачев с вашим Пианистом сразу же в доверительный контакт вошел.
– Но ведь он же, наверное, думает, что мы – это люди Похмелкина?
– Думает, – согласился с ним Дронов. – И никто его пока что в этом разуверять не стал. И как только пришел в себя и смог говорить, то первое, в чем он покаялся, так это что Василий, то есть Вассал, когда умолял Аслана, чтобы тот оставил его в живых, назвал место, где Похмелкин обустроил лабораторию по производству колес.
– И? – подался к нему Голованов. И снова Дронов растекся в белозубой, молодой улыбке:
– Цех мыловаренного завода. Как вы и предполагали.
Дронов покосился на калитку в заборе, через которую просматривался спецназовский микроавтобус, в котором в этот момент с Чудецким «работал» Сергачев, и негромко произнес: