– Ну, вот и все! Отмучились! – И тут он понял, что комната выглядит иначе, потому что на столе откуда-то появился источник света. – Эй, а это что такое?
Лучник перевел взгляд в мою сторону, и я с несколько отстраненным изумлением узнал, что большие глаза могут быть не только у эльфов.
– Что произошло?
Он наклонился ко мне, извлекая «кляп» из уже частично онемевшего рта, и наконец-то рассмотрел главную причину моего ступора. Бэр был поражен, и поражен неприятно.
– Это… по приказу принца… но зачем?
Надо же, он способен мыслить логически! Разумеется, клеймо королевского палача можно поставить исключительно с ведома и по поручению особы королевской крови!
– И почему именно это?
– Что? – прохрипел я.
– Такое клеймо редко используется…
– Да что, скажи, наконец!
– «Погасивший незажженную свечу».
Сердце упало куда-то вниз. Нет, не к ногам, гораздо ниже… Твоей рукой, эльфийка, водили обозленные боги, не иначе – никакой другой приговор не мог бы причинить мне больше страданий…
Только теперь я понял, что мое недавнее отчаяние было всего лишь прелюдией, слабой репетицией того, что накатывало на меня сейчас. Волна безысходной тоски, смешанной с самой искренней и глубокой ненавистью и самой незамутненной злобой – о нет, не к кому-то конкретному, разве что только к стечению обстоятельств, наделившему меня такими достоинствами, от которых впору бежать сломя голову… А еще она была отражением моей беспечности и глупости, наивности и поверхностного отношения к людям… Я совершил то, чего не следовало делать, и даже не подумал, чем могут обернуться подобные «капризы»… Но самым страшным и самым неотвратимым было совсем другое. вы видели шторм на море? Если видели, то поймете, что я имею в виду. Первая волна отнюдь не самая страшная, гораздо страшнее та, что приходит следом… У меня тоже имелась такая «волна», сплетенная из чужих воспоминаний и слухов, из бессилия и чувства вины, и хотя разум мой понимал всю абсурдность обвинений, сердце не хотело прислушиваться к его голосу…
Прости меня, пожалуйста! Я не мог ничего изменить! Если бы время и судьба были подвластны мне, я никогда бы не появился на свет, зная, сколько страданий и мук принесет мое рождение… Я не знаю, какой ты была… Говорят, что я похож на тебя. Чем же? Все изображения, которые мне позволили увидеть, говорят только одно: ты была самим совершенством! Ради чего ты решила отдать свою жизнь? Ради нелепого в своей недоделанности создания, которое обречено умереть гораздо раньше обычного для Семьи срока? Говорят, что ты действовала так во имя любви… Я не верю! Как можно любить того, кто медленно и настойчиво, час за часом, день за днем убивает тебя? Я недостоин любви – ни твоей, ни чьей-то еще, в этом я убеждаюсь каждый миг своего существования… Единственное, в чем я могу быть похожим на тебя, это упрямство, беспредельно-горячее и удушающе-ледяное… Но одного упрямства недостаточно, правда? Я уже не хочу жить, понимаешь? Я не вижу смысла! Я остаюсь на этом свете только по двум причинам: потому что я – трус, и потому что я обещал тебе не умирать. Так долго, как это будет возможно…
Дрожь пробежала по кончикам пальцев ног, перебралась на колени, потопталась в животе, лепя комок ощетинившегося острыми языками огня. Я понимал, что должно произойти, и даже усмехнулся сквозь слезы: я все же на что-то способен, пусть это «что-то» – самое последнее, что я хотел бы уметь делать…
Нэгарра. Безграничная Скорбь. Безвозвратная Потеря. Растерзанная Душа. А попросту – Плач. Последнее «прости». Последнее «прощай». Последний Всплеск Крыльев. Еще несколько вдохов, и ничего больше не останется – ни постоялого двора, ни принца с его свитой, ни всего Западного Шема с окрестностями…
…Стрелы дождя ударили в незакрытые ставнями окна. Грозовой ветер взвыл за стенами постоялого двора. Заскулили собаки. Жалобно заржали лошади. Если бы кто-то из сидевших в зале рискнул выйти в ненастье, то увидел бы, как лилово-черные тучи начинают свое кружение в воронке гигантского смерча…
До сих пор не понимаю, что остановило меня – осознание того, что я могу причинить вред невиновным людям, или то, что Бэр остервенело хлестал по моему горящему от боли и одновременно немеющему лицу и что-то кричал, пытаясь вернуть меня в тот пласт мироздания, в котором находился сам. Комок скорби разорвался где-то в груди, выйдя на свет божий водопадом соленых слез. Я задыхался, но не мог остановить рыдания. Слезы не облегчают боль, не верьте! Они только топят ее на время. Но пройдут дни, в самом лучшем случае – годы, и боль, которая не добилась своего в предыдущий раз, вернется, и тогда вы пожалеете о том, что погасили тот, первый пожар…
Когда купец и лекарь вбежали в комнату, гроза уже прекратилась. На полу комнаты сидели двое юношей: один из них, брюнет, чем-то до смерти испуганный, прижимал к своей груди другого, да так сильно, что даже пальцы побелели. А пустые глаза на заплаканном лице второго смотрели куда-то так далеко, что невозможно было понять, осталась ли в этом бренном теле душа или она унеслась прочь, вслед за грозой…
Пустота. Тихая дрема на Берегу Вечности. Рваное Кружево опустошенной Мантии. Сознание, рассыпавшееся миллионами пылинок по всем складкам Пространства и Времени. Я не могу… Нет, неправильно. Я НЕ ХОЧУ. Я не хочу ничего чувствовать. Я не хочу ничего видеть. Я не хочу ничего слышать…
«Слышать» или «слушать» – вот в чем вопрос?» – Ехидный голосок вдребезги разносит мое уединение, мешая подготовиться к встрече с Вечной Странницей.
– Ни слышать, ни слушать. Особенно тебя! – огрызаюсь я, но собеседника мой отпор ни в коем разе не смущает. Даже не трогает.
«Как говорится, „не умеешь – научим, не хочешь – заставим“.
Ах как мы довольны, представить страшно!