— Он отец Винни. Я не могу представить, как бы прожил жизнь, не зная, что ты моя дочь.
— Но он смог, — говорю я. Слеза, вызванная этой правдой, скатывается по щеке. — Он сам выбрал не быть рядом. Он не выбрал меня.
— Думаю, сейчас он пытается, Чар.
Папа стирает слезу большим пальцем и бережно обнимает меня. Это тот самый родительский жест, когда хочется вытянуть из ребёнка всю боль. Я накрываю его запястье своей ладонью — молча говорю, что не разваливаюсь. Он легонько хлопает меня по щеке и отступает.
— Я провёл с ним последнюю неделю. Не знаю, каким он был раньше, но сейчас… похоже, он другой. Ему было неприятно, что мы скрыли от тебя, что он здесь.
Я коротко киваю.
— Но он знал, что устраивается именно сюда?
— Как я и сказал, — папа наконец берёт свою кружку и делает долгий глоток. — Он старается.
Я всхлипываю, провожу пальцем по краю своей кружки. Папа молчит рядом, давая мне время.
— Пап? — спрашиваю я, и он поворачивает голову. — Ты сказал ему про Вин?
— Нет.
Я киваю. Во мне борются облегчение и тревога. Знать, что он всё равно узнает, — это как будто камень с плеч. С того самого дня, когда я уставилась на положительный тест, я таскала с собой этот груз. Я никогда не хотела скрывать от него дочь. И Вайнона заслуживает знать, кто её отец. Я верю отцу, когда он говорит, что Уайлдер изменился. Даже если они прежде не были знакомы. Но это не значит, что я готова к этой встрече.
— Как часто я могу уводить Вайнону в город, пока сама не буду готова его видеть?
Папа фыркает, ставит кружку на стол.
— Мы поможем тебе занять Винни-девочку, сколько нужно. Но, думаю, она через пару недель сама заподозрит, что тут что-то не так.
— Ты прав, — вздыхаю я и опускаю голову ему на плечо.
— Приятно слышать, что я всё ещё бываю прав, — смеётся он, и я лениво хлопаю его по плечу.
— Всё образуется, — говорит он уже тише. — Может, не так, как ты себе представляла. Но так, как и должно было быть.
5
Уайлдер
Эверс-Ридж, Монтана — Начало мая
Arrowroot Hills — потрясающее место. Огромное, но при этом в нём чувствуется всё то, что делает его уютным, семейным ранчо. Я понимаю, почему оно так популярно и у гостей, и у сотрудников. Работать на Митча и Бекс оказалось проще простого, особенно если учесть, насколько всё могло быть сложно из-за моей истории с их дочерью.
Но вместо этого Митч нашёл время узнать меня получше, показал всё вокруг, объяснил, что от меня требуется. Постепенно он начал поручать мне всё больше, и до сих пор именно ему я ежедневно отчитываюсь, хотя знаю, что Шарлотта уже вернулась. Она избегает меня и это не ранит, просто делает неизбежное ожидание ещё тяжелее.
Я подхожу к кремовому амбару с зелёными ставнями и крышей, солнце уже клонится к закату. Он меньше главного и прячется за садом у дома, подальше от гостей. Сегодня мне впервые разрешили сюда зайти: раньше я работал только в конюшнях для постояльцев или у гостевых домов. Это семейный амбар, и, открывая его двери, я ощущаю, будто прошёл какое-то испытание.
Слева мелькает знакомое рыжее пятно, и все мои сомнения в желаниях Шарлотты исчезают, стоит мне увидеть Руни. Не успеваю ничего обдумать — ноги сами несут меня к нему.
Вот почему она не хотела оставаться здесь навсегда.
— Привет, красавчик, — нежно говорю я, подходя ближе.
Руни смотрит на меня карими глазами — в них настороженность, появившаяся мгновенно. Он раздражённо фыркает, и я останавливаюсь, запихивая руки в карманы лёгкой куртки. Лошадь переступает с ноги на ногу, снова фыркает.
— Да, я это заслужил.
Чёртовски проницательная лошадь.
Я стою и жду, как будто мы меряемся взглядами, пока он наконец не переступает и не тянется ко мне через дверцу стойла.
— Вот бы и твоя хозяйка простила меня так же просто, — грустно говорю я, поглаживая его мягкий нос, нащупывая пальцами знакомое пятнышко в горошек. Потом ладонь скользит вниз по шее, и я тихо смеюсь, когда он поворачивается ко мне, подставляя любимое место. — Где Чарли, а? Раз ты тут, значит, и она где-то рядом.
Он в ответ фыркает. Я отстраняюсь, чтобы заглянуть ему в глаза.
— Только не ври мне. Я почти неделю уже на ранчо — знаю, что она тут. Хотя и не виню её, что не хочет видеть меня.
Руни, похоже, не против, что я говорю вслух. Странно, но в то же время — облегчение. Быть среди всего, что так напоминает о Шарлотте, и не видеть её — это невыносимо. Поэтому я продолжаю:
— Я всё испортил.