Она почти такая же, как в воспоминаниях, что я прокручивал в голове девятьсот двенадцать дней подряд, включая сегодняшнее утро. Но есть детали, которые я сразу замечаю — еле уловимые, но новые.
Я не пытаюсь скрыть, как пожираю её взглядом. Мне нужно вобрать в себя каждую линию — от знакомых очертаний сильных ног, мелькающих в разрезе лёгкого летнего платья в цветочек, до новой округлости бёдер. Я продолжаю смотреть, не в силах оторваться: грудь стала чуть полнее, и во мне вспыхивает первобытное желание — узнать, насколько она отличается от той, что я помнил три года назад. Чёрные волосы теперь короче — их концы едва касаются плеч. Они собраны в простой полухвост, ни ленточек, ни бантиков, никаких беззаботных деталей. Но больше всего изменились её изумрудные глаза. Исчез тот яркий, драгоценный блеск, которым они сияли, когда жизнь казалась ей щедрой и доброй. На его месте — пронзительный, оценивающий взгляд, устремлённый на беспорядок, что творится за моей спиной.
Малышка карабкается по стопке тюков сена у дальней стены амбара — неуклюже, но уверенно, с тихими звуками усилия. Я сразу понимаю, что делает она это не в первый раз. Длинные чёрные волосы падают ей на плечи, с лица их откидывает белая кружевная лента. Я замираю, переводя взгляд с ребёнка на Шарлотту, которая застыла на пороге, округлив глаза. Она смотрит то на меня, то на девочку.
И тут до меня доходит. Осознание накатывает, как раскат грома — тяжёлый и глубокий. А малышка в это время с восторгом усаживается на вершину тюков и вопит:
— Мамочка! Я смогла!
Её лицо озаряет победная радость, ямочка вспыхивает на левой щеке, а в сияющих синих глазах пляшет восторг. Она смеётся, пританцовывая от счастья прямо на своей импровизированной башне.
Мама.
Это слово гулко отзывается у меня в голове, пока я разворачиваюсь к ребёнку — к ребёнку Шарлотты, подчёркивает мой внутренний голос. Я слышу, как цокают её каблуки по бетонному полу прохода. В животе — ощущение падения, это единственное, на чём я способен сосредоточиться, даже несмотря на то, что пальцы вцепились в дверцу стойла с такой силой, что побелели костяшки. Может, это единственное, что не даёт мне рухнуть. Я и сам не уверен, держат ли меня сейчас ноги.
— Да, ты справилась, Плюшка, — с любовью говорит Шарлотта и подхватывает малышку на руки. Та обвивает её руками и ногами с такой лёгкостью и уверенностью, что сердце моё сжимается. Я пытаюсь собрать мысли, сложить их во что-то осмысленное, но в голове только рваное эхо.
У Шарлотты есть дочка.
Ей, судя по всему, не больше двух лет. Но точно сказать я не могу.
Чёрные волосы. Синие глаза.
— Время спать, ладно? — её голос выдёргивает меня из потока мыслей.
Малышка ловко соскальзывает с маминых рук и подходит к дальней стойле. Постукивает по дверце и зовёт жильца. Появляется светлая паломино и склоняет голову к крошечной посетительнице.
— Спокойной ночи, Джуни! — звонко произносит девочка и, обхватив морду, чмокает лошадь в нос. Та даже не шелохнулась, видно, что эта сцена происходит каждую ночь. Напряжение в груди понемногу отпускает, пока малышка идёт дальше вдоль амбара, повторяя ритуал у каждого стойла. Я не могу оторваться от этого зрелища и даже не замечаю, как Шарлотта оказывается рядом.
— Она делает это каждый вечер с тех пор, как научилась ходить.
Я резко вдыхаю — в нос бьёт знакомый сладкий и цветочный запах. Персики и что-то, что невозможно описать, но для меня это всегда было Шарлоттой. Этот аромат преследовал меня в снах и воспоминаниях. Сейчас он словно возвращает меня домой. Я не имею права так думать, но тело само расслабляется от её близости. И всё же, как бы мне ни хотелось утонуть в этом, дотронуться до неё, встать на колени и молить о прощении — я не могу.
— Как её зовут? — спрашиваю я осторожно, будто имею на это право. Не свожу глаз с девочки, пока она целует лошадей на прощание. Вот она обнимает знакомую чёрную кобылу, и сердце моё вздрагивает — она гладит Веспер по гладкой шее. Лошадь наклоняет голову, принимая ласку, и малышка дарит ей ещё один поцелуй.
— Вайнона, — отвечает Шарлотта.
Имя ложится в душу тяжёлым грузом — три слога, пронизанных потерянным временем и тоской. Я сглатываю, чтобы проглотить боль, но вместе с ней ощущаю проблеск надежды — той, которой даже не смел дать имя.
— Я хотела, чтобы её имя напоминало мне о её папе.