— Не вздумай, Уайлд.
— Уже поздно. — Я вздохнул и обошёл его, резко распахнув дверцу кабины. — Мне не нужна твоя помощь. Или что ты там думаешь, что делаешь. Уезжай.
— У меня есть для тебя работа, — голос Кёртиса вырывает меня из воспоминаний. Он внимательно наблюдает за моей реакцией, прежде чем продолжить.
— Мне не нужна работа. Жаль, что зря ехал.
— Перестань быть придурком, — рявкает он.
Мышечная память, выработанная годами тренировок, заставляет меня распрямить спину и стиснуть челюсть. Он не выглядит злым — просто разочарованным. А от этого почему-то хуже. Злость рождает злость, с этим чувством я знаком слишком хорошо. Но разочарование... оно режет глубже, чем резкий всплеск ярости.
Кёртис неспешно закидывает лодыжку на колено, снимает шляпу и вешает её на согнутую ногу с той спокойной деловитостью, что резко контрастирует с его тоном:
— Ты можешь ничего не говорить, но я и так знаю, что твоя летняя работа у Карверов накрылась. Они же продали Rolling Hills в прошлом месяце.
Он слишком уж уверенно на меня смотрит, чтобы было смысл врать. Я резко киваю. Последние два лета я проводил на ранчо Коры и Натанила Карверов в Каспере, штат Вайоминг. Мы познакомились несколько лет назад, когда я покупал лошадь для Шарлотты — Веспер. После того, как тот сезон на родео завершился катастрофой, Карверы стали для меня спасением. Весной они предложили работу в конюшне, и с тех пор я возвращался туда каждый год. Но в этом сезоне они позвонили и сказали, что решили продать участок и уйти на пенсию. Хотелось порадоваться за них — теперь они будут жить ближе к внукам — но для меня это означало только одно: я снова без работы.
— Я справлюсь, — отмахиваюсь я, отворачиваясь к участку.
Этот дом — дело жизни. Последний забор на манеже я закончил ещё в октябре, и с тех пор словно не знал, куда себя деть. Последние два с половиной года я мотался между Вайомингом и этим местом, строя, планируя, не веря до конца, что всё это когда-нибудь станет реальностью.
Долгий, натужный выдох возвращает меня к ковбою, сидящему на веранде.
— Парень, — голос Кёртиса хриплый, неясно — от возраста или от раздражения. — Я чертовски горжусь тобой.
Он держит мой взгляд. Несмотря на годы, что нас разделяют, и горький осадок от последней встречи, в его глазах читается искренность. Это стягивает грудную клетку, и я лишь хмыкаю, чтобы хоть как-то разрядить напряжение.
— Мне не стоило оставлять тебя одного всё это время, даже если ты сам меня отталкивал. Но, чёрт подери, я горжусь тем, что ты построил, и тем, кем ты стал. Хоть и остался упрямым, как мул.
Мы оба фыркаем от смеха.
— У кого учился, — усмехаюсь я, сдаваясь. Опуская руки, пересаживаюсь в соседнее кресло. Откинувшись на спинку, ворчу: — Ну почему эти долбаные кресла такие неудобные?
— Лучший вопрос: на кой чёрт ты тогда держишь их на веранде? — Кёртис поворачивается ко мне и, сделав паузу, ждёт, пока я не отвечу. Видимо, догадывается сам. — Ага... — Его взгляд становится мягче, когда он вспоминает о Шарлотте. — Тут везде её след.
— Не хочу говорить о ней, Кёрт.
— Будет неудобно, — отвечает он без обиняков. — Работа, о которой я говорил, как раз у её семьи. Arrowroot Hills. Начинается в следующем месяце.
Кёртис поднимает шляпу и ставит ногу на пол. С явной тяжестью поднимается из кресла. Из заднего кармана достаёт сложенный листок и поворачивается ко мне, протягивая его. Я беру бумагу, и он постукивает пальцами по шляпе.
— Здесь всё, что тебе нужно знать. Не обещаю, что будет легко, — он поворачивает потёртый Stetson в руках, тревожно теребя его за поля, прежде чем надеть обратно. — Она не знает, что я с этим к тебе иду. Наверное, если бы узнала, уже заказала бы мне гроб.
Я прикусываю язык, когда он направляется к ступенькам. Бумажка в пальцах кажется тяжёлой, как свинец. На первой ступени он останавливается, хватается за перила и бросает взгляд через плечо.
— Не каждый день у мужчины появляется второй шанс. Так что я повторю тебе то же, что говорил в первый раз: не просри всё, Уайлд.
Я остаюсь на месте, долго после того как пыль от его пикапа оседает на дороге. В голове снова и снова крутится всё, что он сказал.
Это плохая идея.
А может, лучшая из всех.
С тех пор, как Шарлотта ушла, я думаю о ней каждый день. Каждую эмоцию, что я пережил за это время, я рассматривал сквозь призму своей любви к ней: злость, боль, сожаление, отчаяние, надежду. Всё переплелось в клубок, и ни один возможный сценарий нашей жизни не даёт мне покоя.