Мы не обсуждали это словами, но я знаю, что она чувствует, насколько всё происходящее тяжело для меня. Это в её природе. Она слишком хорошо меня знает.
За годы терапии я многократно возвращался к своим чувствам по поводу смерти Трэвиса — и того, как это изменило моё отношение к родео. Для меня оно стало кладбищем: призраки несбывшегося, смерть, боль. С тех пор, как в ту декабрьскую ночь в Вегасе всё закончилось, я не ступал на арену. Потребовалось много времени и внутренней работы, чтобы понять: я не избегал этого мира из страха. Я сделал осознанный выбор — сохранить свою душу, закрыв ту главу.
Но сегодня я здесь. Ради Вайноны. Ради того, чтобы поймать с ней несколько «первых разов». Ради части Шарлотты, которая до сих пор скучает по этой жизни. Я мысленно перебираю всё, что мы с Адамом проговаривали: дыхание, фокус на настоящем, внутренний доброжелательный голос, если тревога снова даст о себе знать.
— Хочешь пойти со мной, когда я отведу Вин за кулисы к Тиму? — наклоняется ко мне Шарлотта, пока мы приближаемся к проходу на трибуны.
Я отпускаю её руку, поднимаю обе, чтобы снять с плеч Вайнону с её хваткой коалы. Шарлотта подхватывает её, сажая на бедро. Наша девочка сегодня в джинсах, крохотных ковбойских сапожках, рубашке с узором из красных вишен и кружевных лентах в косичках — я сам их вплетал с утра.
— Можно я пропущу? Пока не готов заходить туда, — говорю я, почесывая шею и тянусь в стороны, надеясь, что Шарлотта подумает, будто дело в физической усталости после Вайноны.
Хотя на самом деле меня стягивает тревога. Она кивает, но я замечаю, как внимательно она на меня смотрит.
— Пошли найдём места, пока всё хорошее не разобрали! — добавляю бодро, обращаясь уже к дочке.
Она с утра не умолкала, радостно тараторя про родео. А когда мы вышли с парковки, едва сделала три шага от кассы, как уже пыталась вырваться — ей надо было срочно к разноцветной вате. Я поднял её на плечи и попытался сосредоточиться только на одном — сделать этот вечер счастливым для неё.
Мы поднимаемся на трибуны, выбирая место в середине, чтобы и Шарлотте, и мне было удобно, и Вайноне было где пошевелиться. Мы на северной стороне арены, вдали от отсеков с лошадьми и диктора, ближе к выходу для участников, которые занимаются ропингом. Над нами навес — от палящего солнца.
Вайнона сидит между нами, когда голос в динамиках объявляет начало: у дальних ворот собираются «королевы родео» — в стразах, в кожаных куртках. Они готовятся к церемонии открытия под гимн. Толпа встаёт, и всадницы делают круг по арене, размахивая флагами страны, штата, армии, полиции и прочих служб.
Публика встречает окончание церемонии бурными аплодисментами, а диктор объявляет первую дисциплину. Сэддл-бронк наездники (*Сэддл-бронк — это наездник родео, участвующий в соревнованиях по верховой езде на необъезженной лошади с седлом, где оцениваются стиль и техника удержания в седле в течение 8 секунд.) карабкаются через ограждение, садясь на нетерпеливо переступающих коней. Я ощущаю, как по телу пробегает нервная дрожь — словно мурашки под кожей. Беру Вайнону и сажаю к себе на колени, просто чтобы занять руки. Шарлотта смотрит на меня боковым взглядом, но я качаю малышку на коленях, как будто она — настоящий наездник на арене.
— Поехали, Уайлди, поехали! — хлопает в ладоши Вайнона, размахивая Миихой, словно помпоном, даже когда трое из четырёх всадников оказываются в пыли.
Узел тревоги в моём горле чуть распускается, когда я наблюдаю за тем, как спасатели оперативно подхватывают наездника или уводят лошадей к воротам. Я точно знаю: Бретта здесь нет. Тим уволил его тем летом, а Шарлотта позже рассказала, что он погиб в новогоднюю ночь после Вегаса — врезался на пикапе в кювет, пьяный. Не могу сказать, что мне было жаль.
Пока арену готовят к парному ропингу (*Парный ропинг — это родео-дисциплина, в которой два всадника (хедер и хилер) работают в команде, чтобы поймать телёнка: один за рога, второй за задние ноги.), Вайнона соскальзывает с моих коленей, роется в маминой сумке и достаёт контейнер с крекерами-золотыми рыбками. Затем устраивается у Шарлотты на коленях, жуя с удовольствием.
— Мне можно одну? — наклоняюсь я, открывая рот.
Вайнона с радостью вкладывает мне в рот золотистую рыбку. Я начинаю жевать нарочито преувеличенно, отчего она заливается смехом и тянется за следующей.
— А как же мама? — смеётся Шарлотта, наклоняясь, чтобы откусить ещё одну рыбку. Родео продолжается перед нами, но я почти не замечаю — всё моё внимание сейчас сосредоточено на них.