— Дамы и господа, сейчас вы увидите самых быстрых наездниц в мире!
Объявление о начале баррел-рейсинга возвращает нас к происходящему. Маленький пикап проезжает по арене, тянет за собой рыхлитель, выравнивая землю. Следом за ним въезжает грузовик, из которого рабочие выгружают три бочки и расставляют их. Вайнона соскакивает с колен, хлопает в ладоши, визжит, и пара крекеров летит в воздух. Мы с Шарлоттой смеёмся, успокаивая её и собирая уцелевшие закуски обратно.
— Мам, ты с Руни тоже можешь ехать! — заявляет Вайнона, глядя на арену, где всадница в жёлтом срывается с последнего поворота.
Я бросаю взгляд через её голову на Шарлотту и вижу, как на её лице появляется почти незаметная тень. Она прижимает лицо к шее дочери.
— Нет, Плюшка, — шепчет она. — Мама с Руни больше не участвуют в заездах.
— Почему?
Это самый простой вопрос в мире. Такой детский. Такой искренний. И от него у меня в груди становится тесно. Вина опускается тяжёлым камнем в живот. Я не знаю, как поддержать Шарлотту, не могу на неё даже посмотреть. Просто молча убираю почти пустой контейнер в сумку.
— Потому что я нашла кое-что, что люблю сильнее, — отвечает она наконец и громко чмокает Вайнону в щёку. — Смотри, как мчится лошадка!
И всё — внимание переключено. От прошлого — к настоящему. Шарлотта показывает на очередную наездницу, и Вайнона снова хлопает и смеётся. А я, наконец, отрываю взгляд от сумки, подсаживаюсь ближе и обнимаю Шарлотту за талию. Молча. Крепко. Её тихое понимание помогает мне продержаться и на следующих этапах.
Я возвращаюсь с Вайноной с туалета как раз в тот момент, когда диктор объявляет, что дальше — заключительные дисциплины с норовистыми животными. В ту же секунду весь воздух вырывается из моих лёгких, руки покрываются липким потом. Я опускаюсь на скамью, усаживая Вайнону между ног. Она радостно пританцовывает под музыку, доносящуюся из колонок.
— Эй, ты в порядке?
Шарлотта сжимает моё предплечье так крепко, что пальцы побелели, но я почти не чувствую давления — весь фокус уже на ней.
— Чёрт, Уайлд, ты белый как простыня. Пошли отсюда.
— Нет, нет, — возражаю я, хотя первая капля пота уже прокатилась по спине. — Вы с Вин всё равно должны увидеться с Тимом. Я просто возьму бутылку воды и встречу вас у машины.
— Тим поймёт, я…
— Пожалуйста, Чарли, — перебиваю я. — Со мной всё в порядке, просто я больше не могу здесь оставаться, хорошо?
Шарлотта хмурится, и по выражению её лица видно, как ей не нравится то, что я говорю. Но она не настаивает. Она доверяет мне, даже когда я вздрагиваю от грохота — створка загона с треском ударяется о стенку арены. Её губы приоткрываются, возможно, чтобы попытаться переубедить меня ещё раз, но я осторожно приподнимаю край её шляпы и целую в лоб.
Моя улыбка кажется хрупкой, когда я наклоняюсь и целую Вайнону в щёку.
— Увидимся позже, малыш.
— Пока, Уайлди! — звонко отвечает она. — Поцелуй Мииху!
Я слегка дёргаю за кончик одной из её косичек, потом забираю из её руки Мииху и целую мягкую мордочку игрушки. А потом, под гул аплодисментов и радостный шум толпы, я спускаюсь по ступенькам и выхожу со стадиона.
Шарлотта замирает в дверях спальни.
— Ну же, милая, — тихо говорю я, протягивая к ней руку с края кровати. — Пойдём поговорим.
С того самого момента, как девочки вернулись к машине после встречи с Тимом, весь вечер ощущалась едва уловимая напряжённость. Ужин, игры в фей и купание Вайноны — ничто не развеяло немой вопрос в глазах Шарлотты. Её смех, её сказки на ночь не смогли скрыть того, как в уголке губ пряталась тревожная складка. На протяжении всего нашего последнего вечера в Айдахо её беспокойство не отпускало.
Она бесшумно ступает по мягкому ковру, занимающему почти всю комнату, и забирается рядом со мной на простую кровать размера кинг с дубовым каркасом. Складывает ноги по-турецки, протягивает мне монитор. Я ставлю его на тумбочку и поворачиваюсь к ней лицом. Я полон решимости пройти через этот разговор честно, без остатка. Шарлотта молчит, но я чувствую, как напряжение в её теле пульсирует почти физически. Я провожу ладонью по её колену и оставляю руку там, легко, будто сам заземляюсь этим прикосновением.
— Я думал, справлюсь, — начинаю я, вдыхая поглубже, а потом выдыхая и пожимая плечами. — И, честно говоря, я чертовски горжусь собой за то, что продержался так долго.
Шарлотта накрывает мою ладонь своей. Тёплой. Надёжной. Она сжимает её, поддерживая. Улыбается — скромно, но в этой улыбке столько гордости.
— Я уже позвонил Адаму, чтобы записаться на приём, когда мы вернёмся в Arrowroot. Мне нужно будет обсудить с ним кое-какие детали, но я хочу, чтобы ты знала: со мной всё в порядке, ладно? — Я склоняю голову, ловлю её взгляд, надеясь, что она увидит в моих глазах искренность. — Я был уверен, что ты и Вайнона — всё, что мне нужно, чтобы справиться с тревогой. Что этого будет достаточно, чтобы не дать горю захлестнуть. И во многом так и было. Я понял, что у меня всё ещё есть границы. И я вспомнил главный урок терапии: горе — не прямая линия. Оно взлетает и падает, и иногда наваливается с такой силой, что ты не успеваешь опомниться.