Но, даже если до смерти страшно... может, пора всё-таки выяснить, что из этого выйдет.
2
Шарлотта
Эверс-Ридж, Монтана — конец марта
— Мам! Ма-а-м, вставай!
Я ворочаюсь, пытаясь уйти от голоса крохи, который звучит в моей спальне как в кинотеатре с эффектом полного погружения. Сквозь плотно задернутые шторы просачивается свет поздне-зимнего утра и, прорываясь сквозь веки, щекочет глаза. Я думаю о скорой смене сезона и о том, как люблю наблюдать, как спящая природа на нашей земле просыпается к жизни. Как возвращаются силы, как пробуждается надежда — одной этой мысли хватает, чтобы открыть глаза и сосредоточиться на хозяйке голоса, которая к тому моменту уже восседает у меня на спине.
— Ма-а-ма!
Теперь голос чуть настойчивее, но я улыбаюсь, когда её тельце вытягивается вдоль моего. Тёплое, чуть сладковатое утреннее дыхание щекочет щёку, а холодный нос зарывается в шею. Я вскрикиваю, и это только подзадоривает эту хитрую проказницу — она с хохотом скатывается с меня и прячется под боком.
— Доброе утро, Плюшка, — я усыпаю лицо дочки громкими, мокрыми поцелуями, вызывая восторженный визг. Мы перекатываемся в кровати, и я прижимаю её к себе под одеяло. Волосы Вайноны — густые, чёрные, как у моего отца, — уже выбились из косичек, которые я заплетала на ночь, и теперь пытаются задушить меня в приступе хохота. Наконец я опираюсь на локоть.
— Хорошо спала?
— Ага, — кивает она.
— Вот и славно, — зеваю я, бросая взгляд на ярко горящие цифры на часах у кровати. Только чуть за семь — по меркам Вайноны это почти подвиг. Ей ещё нет трёх лет, но она встаёт раньше всех, с запасом энергии, которого у меня не бывало даже в лучшие годы. Но она всегда была такой.
Моя чудесная девочка, которая спит хорошо, но просыпается рано, потому что не может дождаться, чтобы снова увидеть, что приготовил ей этот мир.
Иногда это утомляет до изнеможения, но чаще — вдохновляет. Вайнона встречает каждый день как шанс. И я стараюсь, как могу, подражать ей. Даже если утро уже не то, что раньше, — без поцелуев с запахом кофе и без скачек по пыльной арене какого-нибудь случайного города, ставшего на день домом.
— Мам, можно вафли? — спрашивает Вайнона, играя с Миихой — её любимой игрушкой, представляющей собой мягкое покрывальце с головой пёстрой кошки. Мих сопровождает нас почти повсюду и давно уже стала её самым дорогим сокровищем.
— Конечно, можно.
Мы выбираемся из вороха одеял, и я отправляю её в ванную на предварительную чистку зубов. Основную я сделаю после завтрака, но пытаюсь выработать у неё привычку к самостоятельности. К тому же, это даёт мне время переодеться в джинсы и свитер. Распутываю пальцами волосы до плеч, заходя на кухню.
— Вин, ты хочешь шоколадные с Микки или мамины? — кричу я в сторону коридора, втайне надеясь, что она выберет замороженные с мультяшной формой и мне не придётся готовить с нуля. Не то чтобы я не любила готовить, просто день предстоит плотный.
— Микки! — раздаётся радостный визг, и Вайнона влетает в кухню, размахивая Миихой, будто та тоже ликует. Она показывает мне зубы, и я киваю одобрительно. Помогаю ей забраться на бустер перед столом, затем иду к холодильнику. Наливаю молоко в кружку с крышкой и трубочкой, протягиваю ей и опускаю вафли в тостер.
Из грязевой комнаты за кухней открывается задняя дверь и в дом заходит мой отец. Митчелл «Митч» Страйкер в свои пятьдесят по-прежнему носит полную чёрную шевелюру под ковбойской шляпой. Он снимает её, только убедившись, что дверь за ним закрылась, и вешает на крючок. Я не успеваю даже поздороваться, как Вайнона уже откладывает молоко, соскакивает с сиденья и с радостным визгом мчится по кафелю.
— Хэ-ааапии! — вопит она и бросается к деду с разбега в три шага. Он без труда ловит её на лету, прижимая к себе в крепком объятии. Почему она называет его «Хэпи», мы так и не поняли. Возможно, потому что он всегда вызывает у неё радость и, наблюдая за ними с кухонного уголка, я понимаю, что это чувство взаимно.
— Доброе утро, Винни-девочка! — Он поправляет её на бедре, обнимает надёжнее. На загорелом, иссечённом временем лице — неподдельное счастье. В уголках ореховых глаз — тёплые морщинки, улыбка — до ушей, пока он слушает, как она объясняет, какие вафли выбрала на завтрак. Она указывает на своё место за столом, и папа бережно возвращает её обратно.
Когда я вернулась домой беременная, три с половиной года назад, всё изменилось. Хотя родители тогда не приехали на Национальный финал родео, я позвонила им уже после: рассказала, что выиграла титул и что Трэвис Фрост погиб. Это был первый раз, когда они попросили меня вернуться домой и привезти с собой Уайлдера. Я отказалась. Сказала, что нам с ним нужно быть вместе в Айдахо — вместе мы справимся с потерей. Они нехотя согласились. А я… умолчала о самом главном.