— Я думаю, — сказал Лант. — У нас никогда не бывало, чтобы женщина уходила. Она может умереть, может выйти замуж в другое селение, ее могут украсть, убить, но вот так — она есть, и ее нет, она где-то за облаками, и никогда сюда не вернется… У нас так не бывает.
— Ну хочешь, полетим со мной?
— Нет. Там все чужое. Я лучший в деревне, но стать лучшим у вас не смогу.
— Мы могли бы вместе что-нибудь придумать… Почему обязательно быть лучшим?
— Не лучшим. Просто уважаемым.
— Но ведь можно…
Он заглянул мне снизу в лицо:
— А ты можешь остаться со мной? Мне у вас многому пришлось бы учиться. Тебе у нас придется учиться не так уж и многому.
— Я хочу, чтобы мои дети выросли землянами, — сказала я. — Понимаешь? Я подумать боюсь, что мои дети будут жить в твоей деревне, словно страшный сон…
Но ведь должен быть выход? Все или ничего — какое глупое выражение… На потолке плясали случайные отблески огней суетившихся над поселком вертолетов, а где-то в космосе эскадра стальных громадин неслась к Чаре, словно кабан сквозь камыши, ломясь сквозь неэвклидово пространство, о котором я знала не больше Ланта. Господи, ну с чего мы взяли, что нужно открывать все без исключения Америки? Где это рубили головы побывавшим в Атлантиде морякам — в Египте, в Финикии?
— Ну обними меня, — сказала я сквозь слезы. —
Слышишь?
Было все, чего мы оба хотели, но мне не давала покоя скользкая и холодная мысль — я поступаю с ним подло. Честнее было бы не открыть ему, прогнать, не искать зыбкой видимости компромисса, от которого не станет легче ни ему, ни мне…
— Что ты молчишь? — почти крикнула я. — Ты получил все, что хотел.
— Я не только хотел тебя, но и любил, — сказал он, и я сжалась, как от холода. — Вы меня многому учили, но ты научила совсем не тому. В любви ничего не бывает наполовину. Что ж, возвращайся за облака, если так надо — прощай…
Он тенью скользнул по темной комнате, бесшумно выпрыгнул в окно и исчез, растворился в зыбком полумраке, в мелькании разноцветных огней, рассыпавших пустые угловатые тени. Ослепительный луч прожектора полоснул по потолку, на секунду превратив люстру в инопланетное чудовище. Вдали квакнула сирена.
Я сидела на смятой постели и сухими глазами смотрела на свистопляску огней. Хотелось плакать, самое время было разреветься в подушку, но что-то подсказывало мне, что на слезы я не имею права…
5. Монолог пятый. Вадим Ребров, инженер, бывший заместитель начальника бывшей станции
— У меня есть просьба, — сухо сказал я.
— Да?
— Я хочу улететь с последним бортом.
— Пожалуйста, — небрежно обронил Данкевич.
Он сидел выпрямившись, абсолютно симметрично сложив руки на острых коленях, и его замкнуто-бесстрастному лицу позавидовали бы многие окрестные вожди. Но сухарем и бюрократом он не был — я кое-что слышал о нем. Просто миссии такого рода, какая возложена на него, требуют от исполнителей масок, лучшей из которых, безусловно, является манекенность лица и тела. Но ни в коем случае не души. Правда, у меня не было ни малейшего желания проникать в его душу. Мне хотелось одного — чтобы все как можно скорее кончилось.