— Как я понимаю, вы не собираетесь меня лечить?
— От чего? От любви? Хотел бы я знать, где вы отыщете такого доктора, вернее, такого идиота. Вадим, как психолог я собрал интереснейший материал, как врач я бессилен. Чтобы вторгаться в происходящее, я сначала должен ответить на вопрос — что такое человек и его любовь? Как вы думаете, могу я это сделать?
— Вряд ли, — сказал я. Почти грубо сказал.
— На этот вопрос мы не смогли ответить на Земле, тем более беспомощны теперь. Общность духовных интересов? Но таковой просто не может быть у Густав-сона и его Ранти. Физическое влечение? И это далеко не всегда раскрывает загадку, почему именно этому мужчине нужна именно эта женщина. Так что мы в цейтноте, Ребров. Думаю, очень многие предпочли бы иметь вместо Чары какую-нибудь загадочную планету, заселенную непознаваемыми негуманоидами.
— Зачем вы мне все это говорите, доктор? — спросил я. Почему-то страшно было слушать его бас и свое молчание.
— Не могу же я беседовать с зеркалом, — сказал он. — Нужно же мне кому-то все это говорить. К тому же вы — один из тех, кто вовлечен в происходящее, а не наблюдает его со стороны, подобно мне. Кстати, я и о Густавсоне на Землю не докладывал.
— Что с ним?
— Ничего страшного, с ним все в порядке. Выбитые зубы и синяки не в счет. Он там с кем-то сцепился из-за Ранти. Вы ведь знаете этот обычай?
Я знал этот обычай — поединок, в котором дубиной приходится отстаивать свое право на любимую женщину. Еще действуют суровые законы предков, не допускающие бесполезной, то есть не на войне и не на охоте гибели сильных мужчин, необходимых племени в качестве воинов и охотников. Поэтому правила довольно гуманны — дуэлянты лупцуют друг друга тяжелыми посохами, избегая смертельных и калечащих ударов, за чем бдительно надзирают старики, секунданты и третейские судьи одновременно.
— И кто же выиграл?
— Выиграл Эрик, — сказал доктор. — Хотя противник, говорят, был редкостный битюг… Ребров, меня вот что еще интересует: когда вы думали о Ланте и об Ирине, у вас никогда не возникало мыслей вроде: «Какое он имеет право волочиться за нашими женщинами, грязный дикарь?»
Я стоял и смотрел в окно. За прозрачным, почти невидимым стеклом — огромное голубое небо, над лесом вдали расплывается розовая каемочка восхода, и я поймал себя на том, что хочу без оглядки бежать отсюда, к пестрым роям гравилетов над белыми городами, к свистящим мягко поездам монорельса, огромным мостам, огромным автоматическим заводам…
— Да, — сказал я. — Я стыжусь таких мыслей, но они были. Вы считаете, что мне нужно лечиться? Когда у землянина двадцать второго века появляются подобные мысли…
— А кто вам сказал, что вы сейчас живете в двадцать втором веке? — вкрадчиво спросил доктор Ал-лертон. — Никто не знает номера века, в котором мы в данную минуту живем, и вряд ли это номер двадцать два…