5.
Под яростным солнца пламенем В небесах голубых отражаясь С облаками на ветра знамени Старели дети сражаясь
За данные им обещания, За вечность любви полной За невозможность секунд расставания И за котят в коробке картонной!
Андрей Лысиков
- Эй вы, двое! – далекий писклявый оклик заставил Пашку обернуться. – Стойте на месте! Иначе будем стрелять! Метрах в двухстах от них из леса показались две фигуры: одна высокая, толстая, а другая маленькая и худая, с большим луком в руках. Через несколько минут они подошли ближе, и Пашка смог разглядеть их получше. Девчонки ему не понравились. Гипертрофированные черты толстой рыжей бестии вызывали ассоциации с самкой, что не могло не раздражать, а младшая подопечная на её фоне выглядела уж больно дистрофично: тонкие кривые ножки, заостренные черты лица, и огромные чёрные глазищи. Обе коротко стрижены, впрочем, как и все в их Стае. - Что у вас? – с некоторой брезгливостью спросила старшая. Потом разглядела скафандр Любы, и лицо её исказилось. – Какого… Младшая тут же выдернула нож. - Дайте сказать, - Пашка шагнул вперед, заслоняя собой Любу. – Она просит у вас защиты… Она, как и мы, родилась в посёлке. Просто её слишком долго скрывали. - Бред, - фыркнула старшая. – Ты несёшь бред… Она ведь самая настоящая самка! - Заткнись, ты! - Люба оттолкнула Пашку в сторону. – На себя посмотри, svinomatka… Рыжая толстуха взревела, и ринулась на обидчицу. Младшая тем временем стала заходить со спины. Молча, без лишних движений. Настолько мастерски, что Пашка засомневался, кто из них кого обучает. Он повернулся к ней, смотря прямо в глаза. Взгляд её уверенный, сильный, принадлежавший уже вполне сформировавшейся личности, почти достигшей возраста, когда пора уходить из Стаи. И чего же младшая до сих пор с вызовом тянет? Позор, если придётся просто уйти… И тут в её глазах промелькнуло что-то неуловимое, будто тень птицы. Она остановилась, подняла руку вверх, и вопящая рыжая бестия тоже замерла. Только шум дождя заполнял монотонным шелестом весь мир, а они смотрели друг на друга… - Здравствуй, - наконец тихо проговорила девчонка, но он её услышал. – Помнишь меня? - Нет, - признался Пашка. Ни намёка в памяти, ни единого образа. - Не помню. - Надо же, - она усмехнулась. – А я, вот, всё никак не могу забыть… И тут дождь упал стеной, а мгновением позже что-то глухо стукнуло, и на лбу старшей расцвёл алый цветок. Какое-то время она стояла с удивлённым видом, потом рухнула в грязь. Вода вокруг её головы начала окрашиваться багряным. Люба повалила Пашку, упала сама. - Это за мной, - зло сказала она. – Лежи, не высовывайся. Иначе будешь как она, - девчонка мотнула головой в сторону неподвижного тела. – Что ж, война продолжается… Вскочив на ноги, она исчезла в пелене дождя. Со стороны посёлка послышались звуки стрельбы, чьи-то крики. Потом показались неясные силуэты людей. Их было много, и они приближались. Впереди шёл кто-то высокий, в скафандре с яркой нашивкой на рукаве, Пашка узнал его… гуманист…Но в этот раз он тащил отнюдь не свёрток с младенцем. В руках его было огнестрельное оружие, с длинным чёрным стволом. Сжав скользкую от воды рукоять ножа, Пашка ринулся на противника. Плевать, что их больше, и они лучше вооружены… Плевать… На три пальца ниже замка скафандра… И резко вниз, чтобы хлынуло… Нет, он не сдержит обещание, и убьёт его первым. За утраченную надежду, за ту девчонку в луже крови… Пашка так и не добежал. Мощный удар в затылок свалил его с ног, и мир погрузился во тьму. Очнулся он оттого, что кто-то несильно бил его по щекам. - Эй, ты как, пацанчик? Смотри, не загнись раньше времени. Нам с тобой работать и работать. И чуть подальше слышался ещё один голос. Приятный, глубокий, сильный… - Любаша, девочка моя. Пойми меня правильно. Если ты не скажешь пароль отмены, погибнет всё живое на этой планете. Никто не спасётся. Никто. Пашка открыл глаза и увидел Любу. Девчонка сидела на земле, обняв колени руками. Лицо всё в крови, правый глаз совсем заплыл. А рядом с ней расхаживал «гуманист». Шлема на нём не было, и Пашка смог рассмотреть его грубое лицо. Чёрные волосы, смуглый, с маленькими аккуратными усиками… Взгляд странный, блуждающий… Типичный самец. Хорошо, что никто из Стаи не доживает до тех лет, когда такими становятся. Такими мерзкими тварями! - Ну скажи, зачем тебе это нужно? – продолжал говорить «гуманист». – Если хотела напакостить, остановила бы главный реактор. Или вирус в сеть запустила. Но какого хера ты отправила кодовый сигнал «Мятеж», да ещё с критическим уровнем. Они ведь там, наверху, не станут разбираться что к чему. Будут бомбить с высокой орбиты, чтобы уж наверняка. О чем ты думала, дура?! Люба лишь устало рассмеялась. Тогда «гуманист» пнул её сапогом в грудь. Та завалилась на спину, но смеяться не перестала. - Сдохни, тварь, - простонала она сквозь смех, и попыталась плюнуть в его сторону. Но опухшие губы не слушались, и кровавый сгусток потянулся по грязной щеке. - Все скоро сдохнем, если не скажешь пароль. Ещё есть время исправить, - «гуманист» склонился над девчонкой, взял рукой за лицо, повернул в сторону Пашки. – А хочешь, мы разрежем этого щенка на куски? Хочешь? Прямо на твоих глазах. Чего уже терять-то? Пашка дёрнулся, но его крепко держали сзади. - Тихо, тихо, - прохрипел кто-то над ухом. – Не рыпайся, иначе руку сломаю. - Вот сейчас и начнём, - взгляд «гуманиста» стал затуманенным, пьяным… Как у зверя, попробовавшего чужую кровь. В его руке появился длинный нож, и покачивая лезвием, он стал медленно приближаться к Пашке. На заднем плане из пелены мелкой мороси проступили силуэты в скафандрах. Словно неподвижные стволы вековых деревьев… Вечные наблюдатели… И тут из ближайших кустов выскочила маленькая сгорбленная тень, метнулась под ноги «гуманисту», повалила его в грязь. Это был Сопляк. Левая рука болталась плетью, а в правой он сжимал нож. Позади Сопляка стали появляться пары, - один старший, другой младший, - вооружённые тонкими пиками. Значит, Стая подготовилась к этой битве. Призрачные стволы пошатнулись, заколыхались, заискрились вспышками огней… Дробь автоматных очередей слилась с шумом дождя, с шелестом мокрых одежд и чавканьем грязи под торопливыми ногами… Пашка почувствовал, как ослабли державшие его руки. Тогда он с силой лягнул назад, рывком освободился, и мгновенно оказался рядом с Сопляком. Выхватил у него из руки нож, и приставил к горлу «гуманиста» … В его черных глазах не было ни страха, ни сожаления… Два бездонных колодца… Тьма и холод… - Давай же! – визжал рядом Сопляк. – Кончай его! И Пашка резко полоснул лезвием, брызнуло алым. “Гуманист” забулькал, задёргался. А потом время будто замедлило ход. Пашка видел, как маленькая чёрная капля медленно проткнула голову стоявшего на четвереньках Сопляка, неспешно вышла с другой стороны, вытягивая за собой багровый протуберанец. А позади него возвышалась большая тёмная фигура. Кто-то в скафандре неотвратимо надвигался, будто стихийное бедствие, словно волна ядовитого химического тумана. Длинный ствол оружия чёрным провалом смотрел Пашке в лоб. Ещё миг… Ещё одна доля секунды… Так мало, что не успеть даже сделать короткий вздох, или в недоумении моргнуть. А потом всё… Темнота и Вечность. Пашка не боялся умереть. На этой планете, в Стае, мало кто доживал до пятнадцати. Суровые законы делали своё дело: не ты убьёшь, так тебя. Младший занимал место старшего, и это не изменить. В пятнадцать, каждое утро открывая глаза, первой приходит мысль: а не окажется ли грядущий день твоим последним? Вот пройдёт пара часов, а может, и до обеда дотянешь, а затем явится тот, кого так тщательно обучал в течение нескольких лет. Придёт сдавать свой первый серьёзный экзамен. И не важен результат, так как исход всё равно один. И смерть от руки собственного ученика будет куда милосерднее, чем в случае, если тот экзамен провалит. Виноват всегда старший. Всегда. Хорошо подготовил смену – будь добр, сдохни. Уступи место следующему поколению. А если ученик не справился, и был убит, — значит всё равно сдохни, как никчёмный учитель. Только смерть придёт мучительная, позорная. Голый изгой в джунглях и сутки не протянет. Поэтому, на памяти Пашки никто своих учеников не убивал. Просто в один момент боя подставляли шею под нож, будь он в крепких или совсем неумелых руках. Уж этот последний удар отрабатывался в совершенстве, ведь для себя готовили. Чтобы быстро, не мучаясь … Мелькнула тень, затем вторая. Что-то гулко просвистело