Помнит ли кто-нибудь его в деревнях сейчас — ведь чуть ли не пол века прошло!
Где-то поблизости должны быть Расчяй. Деревня, помнится, стояла у самого леса… Был там еще такой пруд с диковинным заморским лебедем. Этот лебедь по сей день белеет в памяти Ешуа. Больше никогда не видел он ни одной такой птицы.
Привезу мальца, привяжу к коновязи гнедую и хоть на минутку спущусь к пруду. А вдруг выплывет он, лебедь моей молодости.
Глупости, глупости, мысленно одернул себя Ешуа. Лебедь давно подох, и пруд высох. И вообще до лебедей ли, когда в телеге мертвец, когда Семен стынет на развилке, когда Морта вот-вот рассыплется.
Сбыть бы скорей мальца, сладить бы с акушером и вернуться домой к своим курам и гусям.
Но лебедь не шел у него из головы.
Ему вдруг до смерти захотелось увидеть его, ну, если не его самого, то его потомков, выводят же лебеди птенцов, спуститься по мосткам к воде и уставиться на их белые крылья, на их царственные шеи.
Увидеть и… купить!
Купить и привезти в местечко, ей, Морте. Какой еврей когда-нибудь дарил своей жене живого лебедя? Дом — дарил, беличью шубу — дарил, а лебедя, лебедя — никогда.
То-то поднимется переполох, то-то разгорятся страсти, то-то зачешут языками!.. Слыхали — Ешуа Мандель, как и его сынок, совсем того… своей крале на пасху трефного гуся привез!.. Вот бы ему с Хавой так!
Ешуа выехал на околицу Расчяй.
Изб в деревне было немного, десятка два, а то и меньше, и все замшелые, скособочившиеся, огороженные невысокими частоколами, с бревенчатыми колодцами и дырявыми навесами да хлевками.
Корчмарь подъехал к крайней избе, слез с телеги, расчесал руками бороду, поправил на голове шапку, приосанился, нарочито громко хлопнул калиткой, прошел по обсаженной с обеих сторон желтыми, неведомыми цветами, дорожке к избе и постучался в двери.
— Добрый день, — сказал он, когда дверь открылась и на пороге вырос щуплый мужичонка в домотканых, не по росту сшитых штанах, в деревянных башмаках на босу ногу.
Мужичонка растерянно-заинтересованно смотрел на Ешуа, видно, прикидывая, звать в избу или не звать.
— Я кое-что привез… Может, посмотрите… — промямлил корчмарь.
— Спасибо, спасибо, — с достоинством ответил мужичонка. — У нас все есть… Керосин на прошлой неделе взяли… Нам ничего не надо…
— У меня не керосин… — попытался растормошить мужичонку Ешуа.
— Спасибо, господин, спасибо.
И мужичонка скрылся за дверью.
Надо было прямо, без обиняков, поносил себя Ешуа. Развел черт-те что: «Кое-что привез… Посмотрите!..» Народу нечего загадки загадывать, с ним надо коротко и просто…
Приглядевшись к раскиданным на пригорке избам, Ешуа выбрал самую, на его взгляд, богатую — с резными наличниками, с садом, прикрывавшим своим надежным крылом драночную крышу, с большим, подступавшим к самому лесу хлевом, из которого доносилось недовольное хрюканье и сердитое мычание.
— Я привез мертвого мальчика, — тихо, пытаясь окрасить свое сообщение в скорбные тона, промолвил Ешуа.
— Какого мальчика? — удивился молодой хозяин.
— Этого я не знаю… Может, говорю, он из вашей деревни.
— Где он? — глядя на Ешуа в упор, снова спросил молодой хозяин.
— Там в телеге.
— Не наш, — сказал он, откинув овчину и гоняя твердые, как камешки, желваки.
— А чей?
— Не знаю.
И молодой хозяин, недобро оборачиваясь, побрел не к избе, а к хлеву — должно быть, примирять скотину.
Зашел Ешуа еще в одну избу, в другую, но никто мертвеца не опознал.
Почти ненавидя себя за слабость и опрометчивость, корчмарь забрался в телегу и, вымещая на гнедой нагноившуюся злость, выехал из Расчяй.
Хоть лошадь напою, подумал он, не доезжая до пруда. Одному богу известно, сколько еще нам мотаться по деревням.
Ешуа поразило, что Расчяйский пруд был таким же, как в его молодости, глубоким, с каким-то золотистым отливом, с легкой рябью не от ветра, а от шелеста обступавших его тополей.
Только лебедя не было. Вместо него в пруду плескались ленивые утки, время от времени погружая свои костяные клювы в переливчатую застойную воду.
Пока лошадь пила, Ешуа глазел на ровную, незамутненную гладь, и жалость, как ленивая утка, плескалась в нем, жадно подбирая бог весть каким чудом сохранившиеся в глубине крохи.
Ни в Расчяй, ни в Ужежереляй, ни в Юодгиряй мертвеца не опознали, и Ешуа не осталось ничего другого, как везти труп в Россиены — сдаст в участок, и пусть там разбираются, им за это жалованье платят, и немалое. Как только приедет в Россиены, привяжет гнедую и — к Зайончику, акушер на то и акушер, чтобы принимать в любое время. Ну уж коли не примет, набивая себе цену, то придется где-нибудь заночевать на постоялом дворе, а утречком галопом к доктору. Время не терпит.