Жена говорила мне: «Ты неудачник, ты ничего не добился». Она говорила: «Ты ничего не умеешь, ты ничего не делаешь по дому!» Я отвечал: «Ну, да», — и продолжал смотреть по телевизору футбол.
Потом она сказала: «Ты не ухаживаешь за мной, не говоришь ласковых слов, не водишь меня по ресторанам и не даришь подарки». Я ответил: «Ну, да», — и продолжил смотреть футбол.
Потом она пришла и сказала: «У меня есть другой, я ухожу от тебя». Я сказал: «Хорошо…» — и продолжил смотреть футбол.
Она ушла, посмотрев на меня с презрением и жалостью. Я продолжил смотреть футбол. Моя команда в том сезоне проиграла.
Жена ушла. Осталась пустота. Пустота и кое-какие её вещи. Пустота обволокла квартиру, забралась во все самые тёмные углы. А вещи я собрал и сложил в ящик тумбочки. Этот ящик я больше никогда не открывал.
Я продолжил жить с гнетущей, нависающей надо мной пустотой. Музыка затихла, я слушал тишину и ждал, когда закончится кассета. Всё, что могло случиться, уже случилось. В жизни больше ничего не произойдёт.
Футболисты заключали многомиллионные контракты, а у меня сломался электрочайник, и теперь я кипятил воду в грязной, в подтеках кастрюле на газовой плите. Футбольные клубы выигрывали чемпионаты. А я обнаружил дырку в одеяле, под которым пытался спрятаться от окружающей меня пустоты. Тоска и пустота забирались ко мне под одеяло через эту дырку, заставляя меня съёживаться и сильнее укутываться. Я смотрел в окно и слушал шум ветра, пытающегося прорваться сквозь щели в оконной раме. Люди на улице, завернувшись в тёплую одежду, спешили по своим делам. Подняв воротники курток и наклонив головы, они противостояли ветру. Мысли о смерти возникали всё чаще. От них спасала лишь работа. Тогда-то я и стал задерживаться допоздна.
***
Мимо меня, ревя сгнившим глушителем, пронеслась старая колымага, вырвав из воспоминаний. Я ещё раз посмотрел на свой дом. Он спал. Свет горел лишь в окне квартиры на восьмом этаже — прямо над моей. Окна моей квартиры были, как всегда, темны. Уже давно они не встречали меня тёплым жёлтым светом, который означает, что по тебе скучают и любят, а на столе ждёт горячий ужин. В освещённом окне был различим чей-то силуэт. Кто-то стоял по ту сторону стекла и смотрел на улицу. Я попытался вспомнить, кто там живёт, но быстро потерял интерес и, переступая лужи, направился к дому.
В лифте со мной ехали два старика. Один нажал кнопку восьмого этажа, а второй тихо, вполголоса, говорил что-то про покойников. Увидев мой интерес, он осёкся и всю оставшуюся дорогу молчал. И хоть я ничего не понял, от их разговора стало не по себе. «Наверное, в квартире, где горит свет, кто-то умер», — подумал я, выходя из лифта.
Дверь моей квартиры от лифта отделяет длинный узкий коридор, на потолке которого подвешены три люминесцентные лампы с датчиками движения. Та, что ближе всего к лифту, уже включилась и мерцала, издавая жуткое жужжание. От этого мерцания голова заболела ещё сильнее, а прерывистый звук поселил внутри меня липкий животный ужас. Лампа дрогнула, будто колебалась — впустить меня или оставить в темноте, и на миг коридор провалился в чёрную пустоту. Я ускорил шаг. Шёл так быстро, что лампы над головой не успевали включаться вовремя: они с громким щелчком загорались у меня за спиной, уже после того как я вбегал в темноту. Ключ я подготовил заранее и теперь на скорости вонзил его в замочную скважину, словно опытный фехтовальщик. Раздалось два щелчка замка — и я очутился в прихожей.
Напротив входной двери висит зеркало, и прежде чем дверь за мной закрылась, я успел в отражении увидеть длинный освещённый коридор, лишь в конце кратковременно проваливающийся во тьму под звуки неисправной лампы: ж-ж-ж-ж-ж-г-г-г-ж-ж-ж-г-ж-г-ж.
Приняв душ, я сел ужинать прямо на диване. Диван всегда находился в разложенном состоянии, из-за чего мешал полноценному проходу по комнате и служил мне одновременно и кроватью, и местом приёма пищи. Обычно мой ужин состоял из бутербродов или лапши быстрого приготовления. Сегодня это была пицца, купленная днём на обеденном перерыве. Теперь она выглядела несъедобной. Она была сухой и твёрдой. Но, запив чаем, я съел её за пару минут.
В телевизоре сестра Бабы Яги объясняла Царевичу, что Яга — мёртвая ведьма, лежащая в гробу, закопанном где-то на опушке леса. Покончив с ужином, я убавил громкость, стряхнул крошки с дивана и, не раздеваясь, уснул.
Я ещё не успел погрузиться в сон, как в квартире наверху что-то громко упало. «Гроб упал?!» — пронзила меня дикая мысль. Затем послышалась возня, и я провалился в сон.