К счастью, он избавил ее от необходимости заканчивать фразу.
– Я не верю в Бога. Но Бог – это что-то свое для разных людей. У каждого из нас есть то, во что мы верим настолько сильно, что готовы убивать ради этого.
– Что это для тебя?
Хэл глубоко вздохнул, и на мгновение Рен испугалась, что он откажется отвечать.
– Моя семья. Моя страна. Я был первым, кто проявил родовую магию за два поколения. Я верил, что у меня есть дар – и долг. Не только для того, чтобы отец мной гордился, но чтобы защищать слабых. Чтобы быть полезным.
«Чтобы быть полезным». Рен вздрогнула от знакомого чувства.
– И в это ты до сих пор веришь?
– Нет. Больше нет. – Хэл опустил взгляд. – Некоторые боги фальшивы. – Она молчала, ждала, пока он продолжит. Но он лишь вздохнул. – Я устал. – Она поверила ему. Он произнес эти слова таким тоном, словно за минуты состарился на десять лет. – Возможно, мы сможем поговорить об этом в следующий раз.
– У тебя ужасные защитные механизмы.
– Да. – Он вяло улыбнулся, едва заметно приподняв уголки губ. – Я знаю.
Молчание было почти дружеским.
Рен мало в чем была уверена в своей жизни. Однако она всегда знала, так же точно, как циклы луны, что Весрия была врагом, а Хэл – худшим из них.
Если он не такой, каким она его считала, то что в итоге? В чем еще она ошибалась? Доверие и понимание – возможно, еще сочувствие – создали этот союз между ними. Но после всего, что она потеряла, как она могла поверить, что именно доброта, а не жестокость, – путь вперед?
Пока Рен могла признать только то, что она очень устала. Так устала от споров с Хэлом Кавендишем. Поэтому она просто позволила себе подчиниться этому новому порядку. Рен неуверенно протянула руку и положила ее ему на колено.
– Спасибо. Я знаю, как сложно говорить о войне.
Хэл не отводил взгляда от ее руки.
– Конечно.
– Не знаю, есть ли что-то, ради чего я готова убить. Однажды я подумала об убийстве – в нашу первую встречу. Но я не смогла этого сделать. Ни ради своей страны, ни ради друзей. Ни даже ради себя. Наверное, я просто слишком слабая.
– Это не делает тебя слабой. Милосердие – самая сложная вещь.
Вот только не милосердие пощадило его, а чистый эгоизм. Ее горло сжалось.
– Спасибо.
– Может, я ошибаюсь, – задумчиво произнес он. – У меня все еще есть то, ради чего я бы убил. Но, может быть, самые важные вещи – которые действительно движут нами – те, ради которых мы не убиваем, а ради которых умрем.
Рен замерла и опустила руку. Она чувствовала себя странно опустошенной без тепла его тела и мерного жужжания ее магии между ними. Могло ли это быть правдой? Она всегда знала, что была безрассудной – действовала так, что, по словам Уны, ее могли убить. Но она никогда не действовала необдуманно. Только по убеждению.
– Я не философ, но надеюсь, это правда.
– Как бы там ни было, – сказал Хэл, – я рад, что ты не убила меня.
Она тоже была этому рада.
Рен пыталась вернуть себе легкомыслие, но ничего не получилось. Она не смогла придумать ни единой колкости. Рен могла думать только о том, как он выглядел в тот день, когда она впервые увидела его много лет назад, холодный и бесчувственный. Замешательство преследовало ее даже сейчас. Почему он оставил ее в живых?
«Милосердие – самая сложная вещь».
– Я давно хотела тебя кое о чем спросить, – неуверенно произнесла она.
– О чем же?
– Я говорила, что видела тебя во время битвы на реке Мури, – нерешительно начала она. – А ты видел меня?
Его лицо снова стало непроницаемым.
– Я так не думаю.
Рен не ожидала, как сильно ее разочарует такой ответ.
– Ох.
Хэл не стал расспрашивать ее. Несколько секунд спустя он сменил тему:
– Через несколько дней я буду чувствовать себя достаточно хорошо, чтобы продолжить расследование.
Точно. Расследование. Рен прочистила горло.
– Хорошо. У меня есть план. Лоури утверждает, что соблюдает комендантский час, поэтому нам лучше дождаться полуночи. Я удостоверюсь, что он в своей части замка, и мы начнем оттуда.
Ей вдруг пришло в голову, что Хэл значительно старше ее по званию. Она не имела права отдавать ему приказы. После войны его повысили до полковника. Однако он не колеблясь ответил:
– Как прикажешь.
Она с трудом справилась со смятением и ушла в прачечную.
19
После того как напольные часы пробили полночь, Рен спустилась на первый этаж в большой зал и ждала там Хэла. Она прислонилась к стене напротив огромного гобелена, закрывающего вход в восточное крыло. В темноте он был похож на чернильный занавес. Сквозняк прорвался снизу, как нож, скользнувший между ребер, наполнив весь зал пронизывающим холодом.