Но это случилось — как огненное видение, опаляющее зрение, столь прекрасное, что от него невозможно оторвать глаз. Столетия ожидания кончились. Теперь навыки, которые передавались и оттачивались от отца к сыну, из поколения в поколение, наконец были востребованы. Воссоединение с предками в Валгалле не доставило бы ему большей радости, чем этот долгожданный зов сослужить службу Одину. Ради этой службы Олаф оставил семью. Ради того чтобы выполнить свой долг, он сидел теперь, затаившись в темноте, вдыхал запах сосновой хвои и чужой суглинистой земли и вглядывался в свои новые охотничьи угодья.
Чем темнее становилось небо, чем выше поднималась луна, тем ярче в его сознании разгоралась одна-единственная мысль: убить. Душу все сильнее охватывала свирепая ненависть к людям, которую подпитывали картины человеческой жестокости, знакомые по чудовищным фотографиям и словам сказителей его племени. Вероломство, безнравственность, войны. Каких только предательств не совершал род людской!
Пять лет назад те, кто до сих пор продолжал бороться за возвращение старых времен, за отвращение от вероотступничества, объявили о приходе того, кто сокрушит алтари самодовольства и фальшивых идолов и объединит все человечество в единое добродетельное племя. Ему противостоят многочисленные силы, враги коварны и могущественны. К тому же они много сотен лет готовились к сражению и укрепляли позиции. Одни из них — озлобленные воины, другие — как тот мальчик, которого надо убить нынче ночью, думал Олаф — ни о чем не подозревающие винтики в механизме, который призван помешать грядущему властителю.
Олафу не нужно было знать, какую угрозу представляет для будущего совершенного мира двенадцатилетний мальчик. Он верил другим — тем, кто видел общую картину и решал, какие действия следует предпринять. Он был рукой, сжимающей меч — точнее топор. Разве руки действуют по собственному усмотрению, разве они задаются вопросом, почему хватают одно и сокрушают другое?
Так что теперь вся его жгучая ярость, вся разрушительная ненависть к людскому роду сосредоточилась на одном маленьком мальчике. Олаф представил себе Тревора Уилсона: голубые глаза, волосы цвета спелых пшеничных колосьев, чуть окрашенных лучами закатного солнца, редкие веснушки, по-женски красивые губы. Он не хотел придавать мальчику образ монстра. Нет у него рогов на голове, а рот не изрыгает чудовищные проклятья. Разрушение может принимать любые обличья, даже самые невинные. Тревор — симпатичный мальчишка. Если бы Олаф познакомился с ним поближе, наверняка нашел бы в нем много общего со своими сыновьями. Участливость, любопытство, живой интерес к окружающему миру, любящее сердце. Но мозг того огромного тела, рукой которого являлся Олаф, решил, что мальчик опасен. Продолжение его существования угрожает спасению человеческого рода. Олаф ненавидел мальчишку уже за это, и неважно, сознательно тот мешает спасению или нет.
Единственной уступкой, скидкой на возраст и внешнюю безобидность, которую он мог сделать, было решение прийти ночью и без собак. На взрослого противника можно нападать, только если он не спит (или она — Олаф никак не мог привыкнуть, что воевать приходится с женщинами). Это было последней проверкой того, что боги действительно хотят смерти этого человека, — и его последним шансом на спасение. Если, несмотря на подготовку Олафа, его силу, оружие и помощь собак, противнику все же удастся выжить — благодаря бегству, успешной самообороне или вмешательству других людей, — значит, жертва сумела снискать расположение Высших Сил. Значит, Олаф должен принять свое поражение как божественное провидение… на какое-то время. Но он будет нападать снова и снова — до тех пор, пока приказ не будет отменен. Боги всегда могут остановить его руку… или позволить ей наконец достичь цели.
Кроме того, ребенок полностью находится под защитой и покровительством своих родителей. Если боги сочтут убийство несвоевременным, они могут в любой момент подвигнуть родителей на вмешательство. Олаф, с одной стороны, не хотел пугать мальчика, с другой — не считал нужным давать ему шанс изменить свою судьбу: за нее отвечал не ребенок, а его родители.
Итак, сегодня собаки останутся в машине. Без них Олаф чувствовал себя неуютно, ему не хватало верных боевых товарищей. Но все пройдет благополучно, как всегда. Он прижал руку к рубашке, которую связала для него Ингун, — ткань казалась очень мягкой под его загрубелыми пальцами. Олаф потрогал амулеты, которые дали ему сыновья: руну Одал и кроличью лапку. Сегодня его боевыми товарищами станут жена и дети. Олаф чувствовал, что они рядом, ощущал их готовность к охоте.