Дядя Слава, мой верный друг и товарищ, тоже не прыгал в восторге от запахов, что источал от себя Военный Флот. Не травя свои лёгкие ароматами и долго не думая, он уволился. Опуская весь этот трудоёмкий процесс, начну как раз с того момента, когда в базу пришла долгожданная для него бумажка — приказ об увольнении с моря.
Схватив драгоценный приказик, дядя Слава чуть свет-заря поскакал в базу, с которой он не встречался с момента ухода в госпиталь, за расчётом. Одет наш хирург был, разумеется, не по Уставу: гражданская обувь, тёмно-синие джинсы и серый пуловер не только украшали моего друга, но и круто выделяли из общей толпы морских подводников. Душа пела и внутренности сладостно потрясывались.
С бравадой, придя в штаб дивизии, что располагался в ненавистной базе, дядя Слава с ноги открыл входную дверь. Сделал он это не из-за какой-то злобы на Сооружённые Силы и не от общего невежества, а чисто символически. Можно сказать, что, скорее всего, имел место крик души загнанного зверя (сочетаемый со свободным полётом и размахами крыльев) или, другими словами, выплеск наружу накопившегося отвращения конкретно к тому месту, на котором стоял штаб.
Может быть, если бы штаб стоял в другом месте, то и отвращение у дядя Славы тоже было бы к другому месту. Хотя, не исключён вариант, что отвращения не проявилось бы и вовсе, если бы вышеупомянутый штаб стоял в Питере. Тем не менее, штаб находился в самом что ни на есть Мухосраньске, и крик души моего товарища действительно имел место.
Итак, дядя Слава, хорошо размахнувшись в коленном и тазобедренном суставах, смачно зарядил в дверь ногой и переступил порог штаба. Стоящий на входе дневальный матрос, моргнув бровями, задал один-единственный, возможный в подобной ситуации, вопрос:
— Вы кто?
— Я — уволенный старший лейтенант медицинской службы, — членораздельно произнёс дядя Слава. Произнёс он это так, что слово «уволенный» было сказано громче, нежели остальные слова, с ударением на каждую гласную букву. В подтверждение своих слов мой коллега весело помахал обходным листом, на котором уже виднелись печати с телефонного узла и библиотеки.
— А-а-а, — протянул матрос и тут же полностью потерял всякий интерес к вошедшему медику.
Не успел мой юный друг ступить и двух шагов от потерявшего интерес, как упёрся в командира дивизии — свежевыбритого адмирала. От командира пахло дешёвым одеколоном и кубинскими сигарами, по той же цене. Массивный подбородок выдавал в нём важную личность. Самооценка хозяина подбородка была непоправимо завышена.
Адмирал вытащил из кармана правую руку, поднял её на уровень плечевого сустава, сообразил указательный палец и со всего маху ткнул им в сторону «обидчика входной двери». После такой хитрой процедуры с пальцем Свежевыбритый спросил как бы ни у кого:
— Это кто?!
Слово «кто» адмирал произнёс необычно, выговорив первую букву звуком, находящимся на промежуточном положении между «к» и «х».
— Я — уволенный старший лейтенант медицинской службы, — вновь повторил дядя Слава, аналогично раннему расставляя ударения в слове «уволенный».
— Вон отсюда! — завопил адмирал, пуская на кожу своего лица красные пятна самых различных оттенков. Других слов для молодого доктора у него не нашлось.
Друг мой, не имевший привычки подолгу выяснять отношения там, где это бессмысленно, развернулся на 180 градусов и, аккуратно прикрыв многострадальную дверь, вышел…
.. в прокуратуру.
«Мешают таинству процесса увольнения» сообщил он приватно прокурору в письменном виде.
Спустя буквально тридцать минут и пятьдесят две секунды проявился эффект от написанного — дяде Славе позвонил флагманский:
— Приходи скорее в штаб, будем увольняться, — кратко заключил он.
— А если… — открыл, было, рот мой товарищ.
— Быстро! — сходу захлопнул ему калитку флагман.
Второй раз прискакав в базу в прежнем неуставном обличии и с неостывшим настроем, обидчик входной двери вновь захотел повторить свой трюк. Набрав обороты в четырёхглавой мышце бедра, он уже было начал замах, как вдруг дверь сама распахнулась, и за ней обнаружился хмурый первый заместитель командира дивизии. «Вот уж действительно не думай о секундах свысока» подумал дядя Слава: «Чуть-чуть раньше и получился бы смачный удар». Первый зам стоял молча, как глиста, совершенно не подозревая, насколько крупно ему повезло.