Звали его Кузя. Нет, правда, для полной ясности, отражало данное имя его кличку, полученную при жизни, или настоящую фамилию, обретённую по наследству от родителей? Возможны оба варианта. Я в столь тонких хитросплетениях толком не разобрался. Да и не горел желанием разбираться, если уж говорить по совести. Дел у меня и своих с лихвой хватало.
И был он начальником у одного нашего бессменного товарища. Служил Кузя на одной должности много-много лет подряд. Как весна меняет зиму, а осень — лето, так и стулья начальника приходили на смену один за другим, а он всё служил. О великой выслуге лет данного начальника говорила аккуратная просторная дыра, которая от давности лет рисовалась на подоле носимой им шинели. И карьерный рост у Кузи застопорился. И звание его остановилось где-то между капитаном и подполковником. У себя в подразделении он был Капитаном, а когда приходил в штаб, то сразу оказывался ПодПолковником.
Дома у него тоже не все грядки в порядке были. Первая супруга «Дырявой Шинели», красивая женщина от роду, сильная по жизни, била его, поскольку имела преимущество в росте на целую голову. Вторая, поняв всю ужасность нового бракосочетания, слишком быстро сбежала, впопыхах оставив не только мебель с китайским чайным сервизом, но и эмалированную кастрюлю с парой ещё неостывших лифчиков. Третья спутница уже сама являлась мишенью и отвечала за проступки первой. Причём отвечала с процентами. Он её вроде даже душить пытался. Скорее всего, окончательно не задушил, поскольку начальником остался и в кутузку не угодил. Ну, а общее число зарегистрированных браков, заключённых Кузей, равнялось квадре, то бишь четырём.
Неудивительно, что в середине своего жизненного пути, при стольких нервных потрясениях, был начальник такой маленький и плюгавенький. У него постоянно непроизвольно дергался левый глаз (нервный тик— признак нервозности). И засыпал Кузя исключительно после двух стаканов снотворного, типа виски Jim-Bim, браги Шило или спирта медицинского. Оставалось загадкой, как он начальником стал. Наверное, просто закономерная случайность. А может, неукомплектованность личным составом Министерства Охраны сказалась. Но это уже не суть нашей повести.
При всей бесшабашности жизни, имелся у Кузи один значимый недостаток, из-за которого он постоянно, ежедневно, страдал: он сначала говорил, а потом уже думал. Хотя нет, просто говорил и всё. Правда, надо отдать должное, ему везло, и, кроме насмешек, в особые неприятности он не попадал, хоть и ходил по краю. Под «краем» я подразумевал некоторых сотрудников лаборатории, где данный субъект заведовал, обещавших ему лицо начистить за грязные делишки. Делишки эти душонка четырёхкратного жениха плодила с завидной, для любого военного, регулярностью.
И вот, спустя 22 поменянных стула, пришёл к нему в подчинённые новый доктор — эскулап всеобщей справедливости, выпускник моего знаменитого курса, Михалыч. Сначала их совместное существование было замечательно и безоблачно, так как Кузя ушёл в отпуск почти на 90 дней. А когда вернулся, оказалось, что товарищ наш, как и положено, списался, и служба его вышла на финишную прямую.
Кузино настроение вмиг расстроилось и потеряло нужные ноты. Он проклинал судьбу за непруху с подчинёнными и за невыполненные планы по лаборатории. Он ругался нецензурной бранью и подумывал вновь отвести душу на жене. От нахлынувших потрясений глаз начальника замигал с неожиданной быстротой, а рост уменьшился ещё на полтора сантиметра. Старая, целующаяся, язва желудка, дремавшая в нём годами, начала упорно сверлить организЬм. Открылась неустранимая изжога.
Судьба, как бы не обращая на Кузю внимания, ударила в очередной раз: Михалыч, как назло, неожиданно заболел. Заболел так сильно, что внутреннее состояние потребовало стационарного лечения. А поскольку он не любил хворать, то и в госпиталь ложиться категорически отказывался, отмахиваясь всеми руками и ногами с имеющимися на них пальцами. Но начальник госпиталя, как человек с громадным медицинским опытом и острой врачебной проницательностью, осмотрев моего товарища лично, настоятельно рекомендовал постельный режим в условиях стационара. Лёг Михалыч, нехотя, скрепя сердце (а, может и скрипя сердцем): восстанавливает силы для работы, для медицины, для самого себя, наконец.
Тем временем, начальник лаборатории походной части СРБ совсем взбесился. Бегает нервно вокруг штаба кругами, смолит одну за другой сигареты и глазом дёргает. Работа-то в подчинённом ему подразделении не сделана. Выполнить её самостоятельно он не хочет. Звездочки, видите ли, которые на погонах, мешают.