Так вот. Заболел я весьма сильно и скоропостижно. Полярная ночь к тому же усугубляла моё щекотливое положение. Трое суток подряд я не мог уснуть. И так, и об косяк: не спится и всё. Я уже и до ста считал, и Пушкина вспоминал, а сон ко мне упорно не шёл. Тогда уже я сходил к невропатологу, взял небольшую кучку таблеток снотворного и, как Вы сами понимаете, приехать доложить о заболевании своём не смог. Правда, из последних сил я дополз до мобильника и позвонил в часть, чтобы они там, бедолаги горемычные, не суетились по поводу временного отсутствия захворавшего начмеда.
Но, товарищ Хамченко взволновался за меня и, пропустив вверенную службу, на следующий день навестил самолично. Увидев, в каком я нахожусь тяжёлом состоянии, и трижды прочитав справку от начальника неврологического отделения, он сказал, что знает, как я болею, как мне в настоящее время трудно и пообещал меня «вылечить». А чтобы при лечении я не чувствовал себя одиноко, он даже решил поступиться семьёй и заверил меня, что готов встречать все Рождественские праздники вместе со мной. Честно-честно. Представляете, какое самопожертвование?
Разумеется, я, как представитель медицинского братства, не мог принять такой дар безвозмездно. Поэтому, не размышляя особо долго, моя персона написала рапорт командиру, что Хавченко чересчур обеспокоен моим положением и совсем не занимается родными. Ответом мне стало лишение 100 % четырнадцатой зарплаты (или, как её именуют, ЕДВ), а Хамченко — наказание: как можно плотнее опекать моё старлеевское тело.
От командирского наказа Харя даже на день рождения меня чуть было не пригласил. Звал без подарков. Я, окончательно не выдержав такого издевательства над старшим моряком, плюнул, и всё Рождество провёл с нашим весёлым медицинским братством, коего по Северному краю раскидано практически по всем гарнизонам, базам и медпунктам.
Бедные военные во главе с Хавченко! Они так переживали, что войдут в Новый Год без меня. Пришли в последний день декабря и, несмотря на то, что это был выходной, долго-долго сидели у дверей. Потом сбегали на почту и, вместо того, чтобы позвонить на сотовый телефон, послали срочную телеграмму на адрес прописки моей жены (чувствуете опять военную логику?) — с требованием сиюминутно появиться на празднике.
Раздавшийся от супруги секретный звонок известил, что из части поступило послание. Текст был зачитан вслух. Недолго думая, я решил удивить военных. С одной стороны, попросил жену из Питера послать телеграмму вроде «Зажим вам на кожный лоскут». Сам же зашёл с другой и выслал из городка вторую, похожую. Содержание ее впоследствии стало нарицательным и приобрёло обширную мировую известность, звучавшее приблизительно так: «Пинцет вам в забрало, товарищи». И подписался. Вроде бы и грубости открытой нет, а ощущение у них сложилось, судя по реакции, что отправили их далеко и на продолжительное время. Открыто советую так сделать, если вдруг и Вас в Новый год искать будут!
Так вот, значит. Телеграмму вояки отправили и вновь прибежали к квартире, где я обитал, и стали ждать результата своих необдуманных почтовых действий. Почему-то не дождавшись (то ли потому, что от Питера 29 часов на поезде ехать, то ли ещё почему), погрустневшие однополчане разбрелись по домам, оставив мне в двери поздравительную записку, с пожеланиями немедленно прибыть в часть. Наверное, фуршет у них там был что ли.
Вот какие «заботливые» люди! А вы не верили. А я даже немного сожалел, что новогодний банкет пропустил, но это чувство очень быстро прошло. Я лишь короткое время помнил, какой же моральный урод (от слова «уродился», если кто позабыл) этот Хамченко, и сейчас уже, наверное, Вам его и не опишу. Ровно, как и те праздники, когда военные меня искали сломя голову.
ГЛАВА 19 ИГРЫ КОНЧИЛИСЬ
Как только не мешала нам военная среда, но помощь людям мы несли всегда.