Палыч, под влиянием полученных впечатлений, сразу же примчался к директору школы. Написал заявление возмущающего характера, с элементами критики учительского состава в лице дамы Сидуровой, и стал ждать решения о наказании, которое, как казалось ему, неизбежно должно было застать учителя-грубияна в самые короткие сроки.
На следующий день, перед тем, как заступить на вахту дежурным по атомной лодке крейсерского назначения, пошёл Палыч на городской рынок, за провиантами. То ли традиция у него сложилась перед вахтой на рынок ходить, то ли случайно так вышло, неизвестно, но факт посещения существовал налицо.
Снаряжен Палыч был, как и положено, по военно-морской форме одежды, со звёздочками и нашивками, а в кобуре надёжно пылился пистолет конструктора Макарова, сокращённо ПМ (лодка — это секретный морской объект). По совершенно случайному стечению обстоятельств муж той руководительницы школьной с плазменным телевизором, на базаре бизнес двигал, колбасой и сосиськами. Двигал до тех пор, пока пути их с Палычем не пересеклись. Крах деловой карьеры наступил неожиданно.
Увидев Палыча, обезумевший муж разинул грызло (эквивалент человеческому рту) и давай орать на весь рынок, как полоумный:
— Да, ты, юнец несчастный. Ты на кого батон крошишь? Да, я тебя в городке сгною. Да ты не знаешь, с кем связался! — с этими словами он выбежал из-за заляпанного прилавка.
Дальнейшие изречения, издаваемые столь примитивным гражданином, из отряда приматов, продолжались в том же ключе. Автор специально их не приводит на страницах повести, поскольку такой лексикон не только бездушно порочит великий и могучий русский язык, но и оскверняет легкоусвояемый текст.
Палыч — человек спокойный да восприимчивый. Говорить с выбежавшим аборигеном он даже не стал, несмотря на то, что в душе и бушевал смертоносный ураган. Закипев, словно бойлер, офицер всё-таки смог себя удержать в руках, хотя пальчики его и забегали судорожно по висящей на поясе кобуре. Вместо пальбы по живым мишеням он попросил у продавщицы килограмм морковки, рядом с которой до начала инцидента имел честь остановиться. Но абориген не унимался:
— Да я, тебе, прямо здесь морду начищу, — заверил он достаточно самонадеянно, даже на глаз не прикинув весовые категории.
— А вот за морду Вы ответите, — строго выпалил Палыч.
Хорошо ещё стрелять не начал, а ведь мог: ПМ-то под завязку был боевыми патронами заряжен Да и рука уже сама кобуру расстегнула….
У колбасника, боковым взглядом заприметившего изменившееся состояние кобуры, что-то заклинило, где-то определённо щелкнуло, и он выбежал курить на улицу. А народу на рынке уйма и все стоят как истуканы, рты раскрывши. Живые свидетели. Всё видели, всех слышали. Ещё бы, такое представление. Редкостное шоу даже для этих мест!
Ну, Палыч сразу в Органы. На службу-то он по моральной травме идти не мог. Стресс. Завели на колбасника уголовное дело. А как иначе? На базаре за «базар» отвечать надо. Вот тут картина поменялась с точностью до наоборот. Спасибо Органам.
Через пару дней кончились продукты у Палыча (самое ужасное качество продуктов — это то, что они заканчиваются), и вновь очутился он на центральном (и единственном) рынке. Как и несколько дней назад, снова выбежал муж — сгнивалыцик ему навстречу, но как будто его подменили. Не извергая гневных фраз и не брызжа слюной, он с разбегу упал в ноги Палычу и стал прощения просить прилюдно. Обзывал себя нехорошими словами, отражающими неважные умственные способности и принадлежность к низшему животному миру. Предлагал коньячную группу и ящик сосисок безвозмездно. Клялся, что тёща его попутала, а сам он жертва бабьего заговора. В общем, убивался, что есть сил. Простил-таки его Палыч. Заявление из милиции, разумеется, не забрал, но написал, что «сосисник» извинения свои принёс и раскаяние принародно отобразил.
Но инцидент-то на раскаяниях своего значения не исчерпал. Вопрос в школе так и висел в воздухе, нерешённый. Пришёл Палыч снова к директору, как и положено, спустя десять дней. Бровями водит кругами, мол, как же директор среагировал?
А директор, женщина, типа провела административное расследование и объявила классной даме всего лишь выговор. Жалкий, никому не заметный выговор, который тут же исчез в несметной кипе бумаг, документации и расписаний.
Палыч решил высказать женщине свою позицию:
— Меня Ваше псевдорешение не устраивает, — начал он прямолинейно. — Пускай историчка публично, при всём классе, извиняется или Вы хотите, чтобы, как в Питере, мальчик свёл счёты с жизнью из-за училки?