Коллега мой сразу стал честно и согласно инструкциям исполнять повешенную на него нештатную обязанность, а если быть точнее, он, как положено, каждое утро проводил телесный осмотр матросов вверенного батальона. В первый же день в дивизию ушли два его рапорта о наличии петехиальных кровоизлияний на коже несчастных солдат. Разумеется, не своими ногами рапорта ушли, а товарищ их отнёс, как Вы понимаете, лично (вдруг, кто-то понял буквально).
Воспитатели срочно собрали консилиум. «Что это там за доктор такой крутой?»—на повестке собрания стоял главный и единственный вопрос. После долгих и мучительных дебатов, в виде монолога временно исполняющего обязанности старшего зама, воспитатели послали к моему коллеге парламентёра, чтобы хоть как-то утрясти сложившуюся ситуацию.
Как всегда, парламентёр стал сначала пытаться уговорить опытного доктора, что не надо никуда рапорта писать, мол, мы сами разберёмся. Коллега мой, дабы не тратить драгоценное время на дискуссии, ответил по-морскому: «Это моя нештатная обязанность. У меня приказ командира дивизии. Других вводных не поступало». Военные, которые, кроме государственной тайны, привыкли везде всё скрывать, не хотели просто так, без боя, сдаваться. Ясно осознавая очевидную бесполезность уговоров, парламентёр зашёл с другого боку: «А у Вас обувь неуставная одета, да и тринадцатая зарплата близится… Понимаете?» — он выдержал паузу. «Подумайте, хорошенько» — довольно прозрачно делались намёки: «Подумайте».
Ну, коллега мой и подумал, хорошенько: следующим утром на стол к командиру дивизии незамедлительно легли три рапорта о неуставных взаимоотношениях, а через день таких рапортов уже появилось пять.
Парламентёра сняли с занимаемой должности
Старшего воспитателя вернули из очередного отпуска…
Моего коллегу освободили от всех нештатных обязанностей..
Жизнь в военной базе продолжалась.
Таким образом, мораль одна: служите честно, товарищи!
ГЛАВА 28 САМОВЗАИМОПОМОЩЬ
Если судейство несправедливое, то надо выигрывать с явным преимуществом.
Да, ладно, Бог с ними с этими совмещениями и доплатами за сверхурочные часы. Хоть бы законные, честно заслуженные лавусики выплачивали вовремя, как положено. А то ведь нет. По разным непонятным причинам положенные Вам деньги на море приходится выбивать посредством закононесущих органов, то есть через суд. Будь то материальная помощь или ссуда, отпускные или просто рядовая зарплата. Увидите Вы её, в любом случае, только с решением правосудия. А то и того позже. Как ни крути.
Самое интересное, что Царство-то деньги (деньгами, правда, это тяжело назвать, скорее подачки) на море своевременно перечисляет, а вот на местах они как-то теряются что ли. Или испаряются?
Так и нашим товарищам пришлось обратиться в военно- морской суд за помощью: не выдали им законную капустку на обзаведение имуществом первой необходимости. Сумма, должен Вам сказать, получилась немаленькая: двенадцать окладов или, другими словами, годовая получка. Ради таких деньжищ не только в суд пойдёшь. Вот они и пошли.
Процесс сутяжничества растянулся на добрую пару месяцев. Коллеги мои должны были, кровь из носу, принести судье кучу различных бумажек:
— выписку из приказа по части о назначении ссуды;
— копию рапорта на ссуду;
— справку о том, что ссуда не была выплачена;
— квитанцию об оплате госпошлины за исковое заявление;
— само исковое заявление собственной персоной.
Только после подачи более ста заявлений (молодые морские лейтенанты тоже без денег сидеть не хотели) в армейской кассе неожиданно появились платёжные хрустящие бумажки на оплату столь благого дела. Толпы жаждущих, будто косяки форели, потянулись в базу. Дружное стадо устремилось в кассу. Разве только что ленивый не пошёл.
Михалыч же сидел дома в благом неведении. Он буквально недавно вышел из душа и, надев свежую тельняшку, удобно развалился на кухонном диванчике, вытянув ноги к холодильнику. Его руки лежали на столе, а взгляд был нацелен в окно, где открывался замечательный вид на сопки (дом моего товарища располагался с краю городка, на его границе). Но не холодными сопками любовался Михалыч. Он наслаждался извилистой асфальтовой дорогой, что вела из городка в Мурманск. Дорога оставалась практически свободной и манила своей доступностью, но Михалыч прекрасно знал, что это лишь зримая видимость: покидать городок он не имел права. По крайней мере, не больше, чем на безопасные десять суток. А уехать хотелось навсегда.