Отец хмурился, ворчала мать, но отобрать книгу у сына всё же не решились. Часто он так и засыпал с ней, прижавшись щекой к полустёртым страницам.
Через год, по весне, когда пришла пора выгонять овец в долину, определил кузнец сына в помощники к общинному пастуху. Пастух был старик неведомого возраста, пришлый, но осевший в деревне, никто уже и не помнил когда. Мальчишка проводил теперь дни среди поросших травой холмов, то слушая рассказы старика, то листая неизменную свою книгу. Овцы разбредались по долине и жевали сочную траву, благо уйти им было некуда, да и хищных зверей в окрестных лесах давно уже не видели. А когда следующим летом захворал старый пастух и слёг, стал сын кузнеца пасти стадо один.
Так и текли неспешно дни, недели, месяцы, похожие друг на друга в своей простоте. Книжка с картинками была зачитана почти уже до дыр, а мальчик научился мечтать, просто глядя на знакомые до последней детали пейзажи.
Но иногда однообразие это нарушалось неожиданно и приятно. Вот и сегодня, не успел мальчик ещё наглядеться на принесенный ручьём лепесток белого цветка, как судьба приготовила ему новый подарок. Подняв взгляд к вершине лежащего напротив холма, увидел он чётко очерченный на фоне прозрачного майского неба темный силуэт. Спиной к нему стоял незнакомец, и рука его непрерывно двигалась в плавных причудливых жестах. На голове у него была высокая чёрная шляпа с чуть обвислыми широкими полями - точь в точь как у колдуна из книжки. Но самым таинственным показался мальчику неизвестный предмет - большой разноцветный квадрат на деревянной треноге. "Вот диво-то дивное! Волшебник!" - подумал пастушок, подхватывая с земли ещё теплеющую матушкиными пирогами дорожную сумку...
***
Осторожно взобрался мальчишка на вершину холма по узкой, протоптанной пастухами тропинке. Затаив дыхание, взглянул на таинственного незнакомца и понял: не волшебник вовсе это был, а художник. Задумчиво и отрешённо смотрели глаза из-под чуть сведённых бровей, вроде и прямо на мольберт, а вроде и за него, а рука двигалась как бы сама, ведомая сказочной силой. И, подобно волшебной палочке, ходила причудливыми фигурами колонковая кисть, накладывая на холст, слой за слоем, масляную краску. Странный был человек, неведомый, нездешний. Никогда ещё не видывал пастушок таких, ни в своем селении, ни в окрестных.
Тихонько опустился он на траву чуть поотдаль, и сидел там неподвижно, следуя взглядом за движением кисти. Радостно смотрел, восхищённо, и только одна мысль билась в висках и рвалась наружу, но настолько казалась она кощунственной, что и додумать её до конца мальчик не решался, не то что произнести вслух.
Словно прочитав мысли пастушка, остановился художник, опустил кисть, отступил на шаг от холста и спросил:
- Ну как, нравится тебе картина?
Ласково спросил, как ребёнка малого, будто заранее знал ответ. Но достаточно было этого вопроса, чтобы победила мальчишеская непосредственность и восхищение, и робость, и выпалил он на одном дыхании:
- Господин, прекрасна твоя картина, всё хорошо в ней: и холмы, и травы, и овцы, как живое всё, даже лучше! Только вот небо - вроде бы всё как есть, но плоское оно какое-то, и беззвучное...
Тихо стало вдруг, только поползли вверх и к переносице брови художника, а мальчик, не зная как объяснить, сбился, замолчал... А потом вдруг продолжил, взметнув вверх руку:
- Господин, знаете, как поёт в небе по утрам жаворонок, высоко-высоко, так, что только по песне и найдёшь его?
И разгладилась капризная складочка на лбу художника, поднял он глаза вверх, туда, куда указывала мальчишеская рука. Нет, не было в этот заполуденный час уже в небе жаворонка. Но разве помеха это глазу художника? Почувствовал это мальчик, да так осмелел, что вскочил, и потянулся пальцем прямо к недорисованному небу на холсте, прямо туда, где... Но уже опередила его проворная кисть, и легла на холст еле-заметная чёрная точка, в том месте, где увидели они оба поющую птаху.
И взметнулось плоское небо, выгнулось лазоревым куполом, зазвенело... Как не стало масляной краски, а только майский воздух, и тепло, и птичья трель...
Потом обедали вместе, прямо на траве, каждый свое. Художник говорил непрерывно, иногда даже не проглотив куска, как будто годами приходилось ему молчать. Говорил о рутинных мелочах городской жизни, о капризах заказчиков и зловредности хозяев дорогих салонов, о невозможности купить хороший холст, об отсутствии источников вдохновения и непостоянстве музы. О том, что ученики его либо ленивы, либо бесталанны, а чаще и то и другое вместе. Что "вот ты, простой деревенский пастух, смог же мгновенно увидеть и понять самое главное, значит не перевёлся ещё на земле талант, так почему же"...