Мальчишка слушал его и понимал, наверное, не более пары слов из десяти, а мысли уже раздвинули границы привычного и унеслись в неведомые дали. И все же некоторые слова оседали в сердце, как остаются крупицы золота на ладони после мытья речного песка. Эти самые главные слова кружились хороводом в его голове, всё стройнее, всё красивее, обретая форму и смысл, пока не сложились в одному ему понятный магический код:
...Ты - Увидел - Талант - Ученик...
Если бы вгляделся художник в тот миг в лицо мальчика, то увидел золотую вспышку в глазах, прямо из сердца, открытого невидимым кодом. Но он не вгляделся, и не увидел, так как говорил и думал в тот миг, как водится, только о своём.
- Я сейчас, я мигом, - только и крикнул пастушок, вскочив с места и устремляясь вниз по зеленому склону. И прежде чем успел художник вежливо ответить, мальчик уже выбежал на пыльную просёлочную дорогу и помчался в сторону спрятавшейся за холмом деревушки.
Художник доедал свой обед неспешно, то и дело возврашаясь взглядом к склону холма, скрывшему за собой бегущего мальчишку. Он бы и сам себе не признался, что сердце его страннейшим образом ёкало, пока ещё мог он видеть тоненькую фигурку, удаляющуюся в облачке дорожной пыли. Ощущение было такое, как если бы встал он утром, распахнул окно, и увидел вместо серых городских домов бескрайнее, сверкающее в рассветных лучах море. И что делать с этим ощущением, он, естественно, не знал, и потому, сделав усилие, вернул мысли в привычное русло.
Деревенский люд он не то чтобы не любил, но как-то не понимал, как будто не пара десятков миль отделяли город от зеленых холмов, а как минимум половина мира. Приезжая в долину рисовать пейзажи, он подсознательно исключал из них крестьян, просто жил мимо них, и всё. А значит, и сейчас надо было просто забыть странного пастушка, выкинуть из головы, как не бывало. К тому же солнце уже перевалило далеко за полдень, и нужно было поспешить в поселок, чтобы успеть взять извозчика на почтовой станции.
Напоследок еще раз глянув на дорогу, художник перевёл глаза на картину. И, будто не встретив на пути холста, взгляд провалился в бездонное летнее небо, разлившееся над зелёной пасторалью.
***
Запыхавшись, вбежал мальчишка на родной двор, перепрыгнул три ступеньки крыльца и влетел в просторную кузнецову избу. Пусто было в горнице, только слегка колыхал ветерок расшитые крестом занавески, да танцевали пылинки в солнечных лучах. Отец с братьями целый день работали в кузнице, а сестрёнка в это время обычно матери на огородах помогала. "Так даже лучше, так проще, - думал мальчик, - они потом сами всё поймут". Мысли в голове роились и путались, и он лихорадочно бросал в сумку все, что попадалось под руку: буханку хлеба, завёрнутую в льняное полотенце, отцовскую жестяную флягу, единственную свою старую книжку. За окном, на заднем дворе, колыхалось на ветру выстиранное бельё. Мальчишка выскочил прямо в распахнутое окно, сдёрнул с веревки первую попавшуюся рубаху - большую, наверное, братову - и оцепенел: за рядом развешанных штанов и исподнего, возле не пустой ещё деревянной кадки, стояла мать. Смотрела на него, не проронив ни звука, только невольно разжались пальцы и упало свежевыстиранное полотенце в дворовую пыль.
Молчал и мальчик. Не ожидал он в этот час застать мать дома, и не подготовился, не выдумал слов. В повисшей тишине, на пыльном, залитом солнцем дворе, столкнулись два взгляда. "Отпусти!" - молил беспокойный серо-зеленый из-под непослушной пшеничной чёлки. "Да хранит тебя Бог..." - отвечал ему карий, усталый, в сеточке мелких морщинок. И слова, которые уже выровняли свои ряды и готовы были броситься в атаку, поняли вдруг свою ненужность , отступили...
***
Художник смотрел на картину долго, а когда, наконец, смог оторвать взгляд, то понял, что нужно торопиться. И не потому, что последний извозчик отправлялся в город засветло.
Сегодня с ним произошло то, о чём мечтает в своей жизни каждый живописец. Всю жизнь, с тех пор как отучился и открыл собственную студию, он то считал гроши, то выполнял оплачиваемые, но не дарящие вдохновения заказы. Лишь мысль о том, что когда-нибудь и он напишет свой шедевр, и многие поколения будут помнить его имя, не давала опустить руки. И вот теперь сразу два внутренних голоса - творец и коммерсант - твердили ему в унисон, что эту картину нужно поскорее показать людям, немедленно, прямо сейчас - и тогда жизнь его изменится безвозвратно.