Только когда ветер ослабел, я услышал в мастерской голоса:
– Пусти, Уве! Ты выпил и не знаешь, что говоришь.
– Не сопротивляйся так, Лея. Ты не должна долго горевать, Хуго не хотел бы этого.
– Ты не знаешь, чего хотел бы Хуго!
– Во всяком случае, я знаю, чего хочу я. И всегда хотел. И ты тоже этого хочешь.
– Пусти сейчас же, Уве, или я закричу.
– Как кричала той ночью с Хуго? – Хриплый пьяный смех. – Ты много шумишь, Лея, но в конце концов уступаешь и повинуешься своим мужчинам. Как повиновалась Хуго, как повиновалась отцу. И как будешь повиноваться мне.
– Никогда!
– Так мы поступаем в нашей семье, Лея. Хуго был моим братом, теперь его нет, и значит я несу ответственность за вас с Кнутом.
– Уве, довольно!
– Спроси у своего отца.
Последовала тишина, и я подумал, не уйти ли мне.
Но остался стоять.
– Ты вдова и мать, Лея. Будь разумной. Мы с Хуго делили в жизни все, и он бы хотел, чтобы мы так поступили, даю тебе слово. И я хочу. Иди сюда, позволь мне… Ай! Чертова баба!
С грохотом захлопнулась дверь.
Я услышал тихие ругательства, потом что-то упало на пол. В этот же миг из-за угла дома показался Кнут. Он широко раскрыл рот, и я замер, предчувствуя крик, который меня разоблачит.
Но его не последовало, все было как в сцене из немого фильма.
Тайные прятки.
Я затушил сигарету и поспешил в его сторону, смиренно разводя руками. Увел его в гараж.
– Считаю до тридцати трех, – сказал я и повернулся к красному «фольксвагену» его матери.
Было слышно, как мальчик бежал к входной двери.
Закончив считать, я вошел в дом.
Лея стояла в одиночестве на кухне и чистила картошку.
– Привет, – тихо произнес я.
Она подняла глаза. Щеки ее разрумянились, глаза блестели.
– Прости, – сказала она, всхлипнув.
– Сегодня кто-то наверняка мог помочь тебе с обедом.
– О, все предлагали. Но я думаю, лучше продолжать заниматься делами.
– Да, наверное, так лучше, – сказал я, присаживаясь к кухонному столу.
Я заметил, что она немного оцепенела.
– Тебе не обязательно говорить со мной, – сказал я. – Я просто хотел посидеть немного, прежде чем уйти, а в гостиной… там мне особо не с кем и не о чем говорить.
– Кроме Кнута.
– Ну, говорит в основном он. Смышленый парень. Он много думает для своего возраста.
– Ему о многом надо думать. – Она потерла нос тыльной стороной ладони.
– Да.
Я чувствовал, что должен что-нибудь сказать, что слова вертятся на языке, только я пока не знал, какие именно. И когда они пришли ко мне, казалось, они сами выстроились в предложение, у меня не было над ними власти, и все же они явились порождением чистой логики.
– Если вы с Кнутом хотите жить вдвоем, – сказал я, – но боитесь не справиться, я с удовольствием вам помогу.
Я глядел вниз на свои руки. И услышал, что она перестала чистить картошку.
– Я не знаю, сколько времени проживу, – продолжал я. – И у меня нет семьи. Нет наследников.
– Что ты такое говоришь, Ульф?
И в самом деле, что же я такое говорю? Неужели эти мысли родились за несколько минут, прошедших между тем, как я стоял под окном, и тем, как я вошел в кухню?
– Только то, что, если меня не станет, посмотри в хижине, за отходящей от стены доской слева от платяного шкафа, – сказал я. – За мхом.
Лея уронила в воду картофельные очистки и взглянула на меня с тревогой:
– Ты болен, Ульф?
Я покачал головой.
Она смотрела на меня своими глазами цвета морской синевы, – глазами, в которых Уве утонул, едва их увидев. Конечно утонул.
– В таком случае, я считаю, тебе не стоит думать о подобном, – сказала она. – Мы с Кнутом как-нибудь справимся, не беспокойся. А если ты не знаешь, куда бы потратить деньги, то здесь, в деревне, некоторые люди находятся в худшем положении, чем мы.
У меня загорелись щеки. Лея повернулась ко мне спиной и продолжила чистить картошку. Она прекратила свое занятие, только услышав скрип моего стула.
– Но большое спасибо за то, что ты пришел, – сказала она. – Кнут был рад тебя повидать.
– Тебе спасибо, – сказал я и направился к двери.
– И…
– Да?
– Через два дня здесь будет собрание. В шесть часов. Как я уже говорила, тебе будут рады.