Дверь была распахнута, и я зашел внутрь.
Лея стояла у алтаря спиной ко мне и меняла цветы в вазе. Я постарался вдохнуть глубоко и спокойно, но сердце мое уже вышло из-под контроля. Я шел к ней, тяжело ступая, и все-таки она вздрогнула, когда я кашлянул.
Она повернулась. К алтарю вели две ступеньки, и, стоя там, она смотрела на меня сверху вниз. Глаза ее покраснели и сузились. Я подумал, что мое сердце, наверное, можно разглядеть снаружи, потому что скоро оно пробьет грудную клетку.
– Что тебе надо? – Ее шепот был невнятным.
Все забылось.
Все, что я собирался сказать, улетучилось, испарилось, исчезло.
Осталось только последнее предложение.
И я произнес его:
– Лея, я люблю тебя.
Я увидел, как она заморгала, словно испугавшись.
Воодушевленный тем, что она не выставила меня за дверь, я продолжил:
– Я хочу, чтобы вы с Кнутом уехали со мной. Туда, где нас никто не найдет. В большой город. Туда, где есть шхеры, картофельное пюре и пиво средней крепости. Мы сможем рыбачить и ходить в театр. А потом мы будем медленно идти домой, на улицу Страндвэген. У меня нет денег купить большую квартиру, если мы захотим жить именно на этой улице, потому что она дорогая. Но квартира будет принадлежать нам.
Лея что-то шептала, а ее покрасневшие глаза наполнялись слезами.
– Что? – Я сделал шаг вперед, но остановился, когда Лея подняла руку.
Она держала перед собой букет увядших цветов, словно обороняясь. И повторила громче:
– Аните ты говорил то же самое?
Казалось, мне на голову обрушились воды Баренцева моря.
Лея покачала головой:
– Она приходила сюда, чтобы, по ее словам, выразить соболезнования по поводу смерти Хуго. Кроме того, она видела нас с тобой в моей машине и поинтересовалась, не знаю ли я, где ты. Поскольку ты обещал ей вернуться.
– Лея, я…
– Не надо, Ульф. Просто уходи.
– Нет! Ты знаешь, что мне требовалось место, где я мог бы спрятаться. Йонни был здесь и искал меня. Анита предложила мне комнату, а мне больше некуда было пойти.
Мне послышались нотки сомнения в ее голосе, когда она спросила:
– Значит, ты к ней не прикасался?
Я хотел ответить отрицательно, но у меня как будто парализовало мышцы челюсти, и рот остался открытым. Кнут был прав: вру я плохо.
– Я… я прикасался к ней, возможно. Но это ничего не значит.
– Ничего? – Лея шмыгнула носом и вытерла слезу тыльной стороной ладони. Она быстро улыбнулась. – Наверное, так лучше, Ульф. Я все равно не смогла бы никуда с тобой уехать, но теперь я, по крайней мере, перестану задумываться о том, как все могло бы быть.
Она склонила голову, повернулась и пошла к ризнице. Никаких обстоятельных прощаний.
Я хотел побежать вслед за ней, задержать, объяснить, умолять, заставить. Но меня словно покинули все силы и воля.
И когда звук захлопнувшейся за нею двери начал метаться под сводами церкви, я понял, что сейчас видел Лею в последний раз.
Я вышел на дневной свет. Я стоял на церковной лестнице и чешущимися глазами смотрел на шеренги надгробных камней.
Наступила темнота. Я упал. Дыра засасывала меня все глубже, и даже весь спирт мира не мог этого остановить.
Но ясно, что, хотя он ничем не может помочь, спирт остается спиртом.
И когда я, постучавшись, зашел в дом Маттиса, на столе уже стояли две бутылки.
– Я рассчитывал, что ты вернешься, – осклабился он.
Я схватил бутылки и ушел, не произнеся ни слова.
Глава 15
Где заканчивается история?
Мой дед был архитектором. Он говорил, что линия, как и история, заканчивается там, где она началась. И наоборот.
Дед проектировал церкви. По его словам, он делал это, потому что у него хорошо получалось, а не потому, что он верил в существование богов. Этим он зарабатывал на жизнь. Но он говорил, что хотел бы верить в бога, за строительство церквей в честь которого ему платили. Возможно, тогда его труд казался бы деду более значительным.
«Мне стоило бы проектировать больницы в Уганде, – говорил он. – Их можно было бы начертить за пять минут и построить за десять дней, и там спасали бы человеческие жизни. Вместо этого я месяцами сижу и рисую монументы суеверию, которое никого не спасет».
Убежище – так он называл свои церкви. Убежище от страха смерти. Убежище от неубывающей человеческой надежды на вечную жизнь.
«Дешевле вышло бы выдавать людям в утешение соски и плюшевых мишек, – говорил он. – Но как бы то ни было, уж лучше я спроектирую церковь, на которую не противно будет смотреть, чем эта работа достанется какому-нибудь архитектору-идиоту. В наше время они загрязняют страну своими монстрами, которые называют церквями».