Когда Люба проснулась, комната купалась в солнечных лучах, а из приоткрытого окна доносились голоса людей. Он сидел в кресле напротив кровати и смотрел на нее, смущаясь, Люба натянула на себя одеяло.
— Который час? — тихо спросила она и чуть привстала, ища взглядом свои наручные часы. Тяжелые пряди волос тут же упали ей на лицо.
— У тебя на руке часов не было. — заметила Ардей и пересел на кровать, он сделал попытку стянуть с нее одеяло, но женщина уцепилась руками, не желая обнажаться при свете дня. — Почему? Меня не нужно стесняться, я уже видел тебя обнаженной, и знаю, что ты не совершенна. Но какое это имеет значение? Ты насыщаешь и мою душу, и мое тело... Твое лоно так радостно принимает меня. — он нежно погладил длинными пальцами ее лобок и вздохнул. — Мне будет этого не хватать.
Люба сделал попытку встать.
— Мне пора на работу.
Ардей отрицательно покачал головой и усмехнулся.
— Нет... никакой работы пока я не уеду. Догадливый доктор предупредил медсестру, что ты заболела и проведешь два-три дня в изоляторе. Есть тебе принесут, или, если хочешь я разделю с тобой мою пищу.
Она улыбнулась, взглянула на него из-под полуопущенных ресниц и перехватила руку, блуждавшую по ее телу.
— А что вы делали вчера ночью на улице?
— Я слушал твои мысли и вышел навстречу, чтобы ты не передумала. — женщина села в кровати и потянула его к себе. — Ты такая разная. — прошептал он, удивив ее выбором эпитета. — В тебе одной живут много других женщин. — освободился из ее объятий. — Я принесу тебе завтрак, а потом... Потом я продолжу узнавать тебя.
Больные пациенты занимали все время доктора, но таких безнадежно тяжелых, как мальчик Глеб, среди них не было. Обычно он начинал обход в доме, где жили женщины с детьми, розовые пятна, зафиксированные им на ножках трех маленьких детей, в сыпь, к счастью, не превратились и хотя окончательно не исчезли, но и не увеличивались в размерах, однако Алексей, на всякий случай, фиксировал в своих записях размеры этих поражений. Женщины, конечно, прекрасно понимали, отчего вампир так долго вглядывается в пятнышки, теперь уже все знали, что они появляются в финальной стадии болезни, и когда доктор, улыбаясь, говорил, что все в порядке и переживать не о чем, они облегченно вздыхали.
А вот родственник вызывал у него беспокойство, он не раз видел его в обществе Мыры, вернее было сказать, там где находилась воспитанница Анны, там же видели и Алексея-младшего, а об их вечерних посиделках за домом под надзором бдительного Монстра, многозначительно улыбаясь, говорило все поселение. Новая история любви человека и необычного существа, гибрида, разворачивалась прямо на глазах людей к полному их удовольствию, потому что она служила обильной пищей для бесконечных пересудов всех особей женского пола, независимо от возраста. Скрывать это зарождающееся чувство молодые люди не могли, а может, и не хотели, стоило парню занять место в столовой, как его взгляд тут же фиксировался на проеме кухонных дверей, откуда через какое-то время выпархивала Мыра с подносом. Первым делом она бросала быстрый взгляд в его сторону и, чуть улыбнувшись, начинала разносить еду, передвигаясь между столами с какой-то особой кошачьей грацией. Алексей не отрывал от нее глаз, и когда объект его обожания появлялся возле их стола, его уши уже ярко пламенели, выдавая волнение, а ушки Мыры разъезжались в разные стороны, придавая ее личику особо трогательное выражение. Куда бы она ни пошла, он всегда оказывался рядом, максимально помогая в работе, правда, проблемой стало то, что ее выполнение теперь требовало вдвое больше времени, например, если раньше поход за овощами в теплицу занимал не более пятнадцати минут, теперь Мыра появлялась на кухне спустя час. Вера Константиновна сначала хмурилась, делала выговор, грозилась отстранить девушку от работы, но потом, возможно, вспомнив свою молодость и первую любовь, махнула рукой и посылала Мыру по делам с хорошим временным запасом. Они мало говорили ‒ все-таки языковой барьер давал о себе знать ‒ больше смотрели друг на друга, улыбались и держались за руки, а поселенцы гадали, чем все это закончится...