— А где Фурцева живёт? — спросил Глеб.
Каким бы абсурдом ни казалась ему эта затея, но в одном она помогала точно: отвлекала внимание на себя и не давала терзаться мыслями о скором отчислении, о том, как всё это он расскажет матери, о том, как его призовут…
— Не знаю, — сморгнул растерянно Тошин. Однако почти сразу просиял: — У Иванова же двоюродный брательник — мент. Помнишь, он говорил? Там же какие-то базы у них есть, можно спросить, пусть узнает адрес Фурцевой.
— Иванов вряд ли согласится. Он, так-то, очень себе на уме.
— Он, так-то, первый и придумал замутить с дочкой Фурцевой. Так что пусть помогает теперь.
Иванов и правда сумел узнать адрес через своего родственника.
Сначала, правда, покочевряжился, мол, напрягать лишний раз человека не хочется, но уступил. И тот всё сделал. Причём поразительно быстро, в течение часа, и не попросил никаких благодарностей в виде… в любом виде. Просто скинул смской и всё. Вот так просто.
Фурцева, как выяснилось, проживала на Площади Декабристов в старом, ещё сталинской постройки доме.
Дело оставалось за малым, как сказал Тошин, — проникнуть на вражескую территорию. И так, чтобы Фурцева-старшая наверняка отсутствовала, а младшая, наоборот, наверняка была дома.
Впрочем, это как раз оказалось не сложным. Анна Борисовна на работе практически жила, а дочь её, отучившись, сразу бежала домой, никуда не сворачивая. И потом весь день носа не показывала, безвылазно торчала в квартире на четвёртом этаже — Глеб с Тошиным перед «основной операцией» немного понаблюдали за "объектом".
В день икс Глеб накинул поверх чёрного бомбера позаимствованную на работе ярко-оранжевую жилетку с логотипом Fox Pizza, прикупленную по пути пиццу сунул в фирменный бумажный пакет, а к пакету пришпилил степлером распечатанный бланк заказа с номером Тошина.
Тёма увязался следом. Всё равно не смогу, сказал, усидеть на месте.
Его энтузиазм последние дни несколько утомлял Глеба, но одному идти в логово безумной Фурцевой было слегка не по себе, так что противиться компании он не стал, наоборот, был рад. К тому же, тот мог покараулить возле дома на случай, если вдруг грымза заявится раньше времени.
Около пяти вечера оба подъехали к Площади Декабристов. Пока шли до дома Фурцевой, Тошин как мог подбадривал Глеба.
— Ты сейчас вообще забудь, что она там чья-то дочка… Ты сейчас просто пицценос, у тебя заказ, ты тупо его выполняешь. Всё, как обычно — едешь к заказчику.
— Угу, на трамвае, — усмехнулся Глеб.
— Да пофиг. Настройся.
— Ну всё, всё, настроился.
Ожидать у подъезда пришлось совсем недолго — какой-то мальчишка-школьник с огромным рюкзаком возвращался домой из школы и впустил Привольнова.
Глеб торопливо взбежал на четвёртый этаж. Лифта в доме не имелось.
Азарт пропал, зато возникло вдруг нехорошее предчувствие. Хотелось развернуться и уйти. Но это будет как-то трусливо, что ли, подумал он и шагнул на просторную площадку, оглядывая двери.
Надо просто поскорее расквитаться с этим делом и домой. У квартиры с латунными цифрами 38 он остановился. Перевёл дух и втопил кнопку звонка.
= 16
День был просто ужасным.
Строго говоря, никакой трагедии не случилось, но так бывает, когда мелкие неприятности с самого утра возникают одна за другой, наслаиваются, копятся и, в итоге, превращаются в гигантский снежный ком, который накрывает с головой, душит, прижимает к земле. И к вечеру ты, несчастный, измотанный, подавленный, ненавидишь весь мир и не веришь ни во что хорошее.
Ну, весь мир Саша, может, и не ненавидела, но отдельных личностей — вполне. А главное, чувствовала себя безмерно, бесконечно несчастной. И, казалось, так оно будет всегда.
Началось всё несколько дней назад, хотя, если так посмотреть, то очень счастливой Саша Фурцева себя давно не ощущала, наверное, с детства, когда радость приносили самые незначительные мелочи. А последние год-полтора она жила как будто по инерции. И собственная жизнь ей казалась обыденной и ужасающе заурядной.
Нет, первое время, как поступила в художку, был подъём: новые впечатления, эмоции, надежды. Но впечатления себя исчерпали, эмоции притупились, а надежды не сбылись. Всё продолжалось по-старому, только вместо школы она ходила теперь в училище.
Вот и преподаватель живописи, который в прошлом году ею восторгался, видел даже в неудачных работах свет, невысказанную страсть и искренность, теперь только досадливо морщился: "Вы слишком налегаете на оттачивание техники, Сашенька, и забываете о главном: вдохнуть хоть крупицу чувства".