— Но улыбалась-то мило?
— Улыбалась мило, да, — повторил Глеб. — Хорошая у неё улыбка.
— Так это ж зашибись! Всё получается ещё легче, чем мы предполагали.
— Ты — оптимист, Тоша, — устало вздохнул Глеб.
— А ты?
— А я хочу есть и спать.
Поели вместе пельменей, пока ели, Тёма выдавал идею за идеей, как окончательно скрутить дочку Фурцевой, потом убрёл к себе.
— А что ещё хорошо, — вспомнил он уже в коридоре и снова вернулся, — у нас теперь есть её номер.
День выдался суетным и полным впечатлений. Давно такого не бывало. Эмоции, оказывается, выматывают не меньше физической нагрузки. Глебу казалось, что он устал даже больше, чем после самой напряжённой смены и как только уляжется, так тут же уснёт.
Однако время шло, он ворочался, а сон всё не приходил. И на душе отчего-то было смутно-тягостно. Может, потому что не верил он в удачный исход их авантюры и мысленно прощался с этой жизнью, вполне, в общем-то, комфортной и свободной. Да очень даже комфортной и очень свободной по сравнению с тем, что ждёт его в армии.
А, может, потому что из головы никак не выходила эта девчонка, дочка Фурцевой. Как там её? Саша.
Сегодня он играл, лицедействовал и, надо признать, умело. Изображал не просто нелепую ситуацию, а доброжелательность, тогда как испытывал совсем другие чувства. Он очень ловко обманывал, так ловко, как сам от себя не ожидал, а она не подыгрывала ему, она ему верила. И вот это угнетало. Заставляло ощущать себя мерзавцем. А ведь это только первый шаг.
Он, конечно, ненавидит Фурцеву, и эта острая злость отчасти распространяется и на девчонку, но и сам себе он в этой роли страшно неприятен. А ещё — распознал он наконец смутное давящее чувство — ему жалко эту несчастную. Да, вот так. Она ему не нравится, она его злит, и вместе с тем её жалко. Она и на мать-то свою стервозную совсем не похожа — робкая такая, застенчивая, растерянная. Словно из прошлого века явилась. А то и из позапрошлого. Этакая тургеневская барышня. Такую облапошить — вообще ничего не стоит. И наверняка облапошат её, и не раз, только пусть это будет не он.
Решив для себя, что с этим делом надо завязывать, Глеб наконец уснул.
= 20
Весь следующий день Глеб думал об этой ситуации — пока сидел на лекциях, пока ехал домой, а затем и на работу, пока носился по городу с доставкой. И сам не понимал, что его так зацепило. Хорошо, что хоть этой ночью мысли его больше не терзали — по крайней мере, выспался. Впрочем, после смены он всегда спал как убитый.
Зато назавтра сразу после занятий к нему заявился Тошин и снова завёл прежний разговор.
— Тут, смотри, как: можно опять устроить типа случайную встречу. Где-нибудь на нейтральной территории. Её маршрут и распорядок мы примерно знаем. Можно столкнуться с ней на улице возле художки, можно в транспорте. Вы теперь как бы уже знакомы, так что подойти к ней и заговорить — будет нормально. Ничего странного. Да вообще в порядке вещей. А можно замутить схему посложнее…
— Ничего мутить не будем, Тоха. Ни посложнее, ни попроще.
— Как это? — сморгнул Тёма.
— Вот так. Больше я в этом спектакле не участвую.
— Не, не, не! Ты чего? Мы уже столько всего сделали. Иванов людей напрягал. Я тоже старался. Ради чего? И только всё начало складываться, как надо, а ты на попятную?
— Слушай, Тоха, а тебе-то со всего этого какой интерес?
Тошин замешкался, пожал плечами.
— Ну я так-то к тебе, сволочь, привязался за два года. Не хочу, чтобы ты сваливал, — смущённо улыбнулся Тёма. — Ну и потом, только-только началась такая интересная жизнь, и ты вдруг сдулся. И главное, с чего? Нормально же всё было.
— Да ни с чего. Просто стрёмно как-то.
— Боишься, что Фурцева раньше времени всё пронюхает?
— Да нет, это тут вообще ни при чём.
— А что тогда? — искренне не понимал Тёма.
— Не знаю. Дочка её, Саша эта, она вообще не такая. Тяжело с ней.
— Потому что страшненькая? Но ты ж говоришь, не такая уж она и страшная.
— Да не поэтому вообще. Просто она как не от мира сего.
— Чокнутая?
— Тоха, а с тобой тоже тяжело, — усмехнулся Глеб. — Нет, просто она такая… наивная, доверчивая. Какая-то неискушённая, понимаешь? Я ей всего лишь пару раз улыбнулся, а она уже поплыла и смотрит так, будто добра ни от кого раньше не видела.
— Наивная, доверчивая… это ты за пять минут успел так её узнать?
— Да это ж видно, это чувствуется. Ты же сразу просёк, что та Алина из художки — стерва. А дочка Фурцевой — реально невинная овечка. Ну вот ей сколько? Девятнадцать? Двадцать? Я уверен, что у неё никого никогда даже близко не было. Опыт нулевой. И не потому, что не красотка. На любую, знаешь ли, найдётся желающий. А потому что она не такая, как все. Верит, поди, в неземную любовь до гроба. В принца на белом коне. Такую развести, всё равно что ребёнка обмануть.