— Это ещё что! Когда он болел или грустил — заставлял этот свой полк долговязых маршировать перед ним — так он радовался и приходил в себя.
Саша снова коротко рассмеялась, а потом вдруг выдала восхищённо:
— Ты такой умный.
Глеб чуть не поперхнулся. Вот уж умным его никто ни разу не называл. Красавчиком — сколько угодно, и шутливо, и всерьёз, про «золотые руки» — тоже частенько говорили, ну и о других достоинствах тоже, бывало, слышал от некоторых лестные оценки.
Нет, он в курсе, что не дурак, но умный в его понимании это нечто совсем иное. И никогда Глеб не стремился произвести такое впечатление, но тут неожиданно стало приятно, правда, подумалось: «Маме это своей скажи», но вслух лишь хмыкнул:
— Да уж.
— Конечно! — горячо возразила она. — Я же вижу наших парней, ну, в училище, или на улице, или в транспорте встречаю. Все они пьют, курят, матерятся через слово. А разговоры какие?
— Ну и какие? — чуть насмешливо спросил он.
— Да глупые и пошлые. Как будто одними первичными инстинктами живут. А ты вон какие вещи знаешь…
— Послушай, Саш, — прервал её Глеб, — мне, конечно, очень приятно, что ты такого мнения обо мне высокого, но я не хочу, чтоб ты обманывалась на мой счёт. Я тоже и курю, и пью, и матом могу… И первичные инстинкты у меня тоже, знаешь ли, не на последнем месте. А «вон какие вещи» — так я на истфаке всё-таки учусь…
Глеб осёкся. Не хотел он так рано говорить об этом, не время ещё. Вдруг она про мать свою заговорит сразу? Спросит, знает ли он её? Ну, конечно, знает, как не знать… А дальше что? Если смолчать, то как потом к этой теме возвращаться? Обязательно ведь поинтересуется, почему сразу не сказал. Но и вываливать сейчас про их конфликт глупо — они едва знакомы.
И вообще, какого чёрта он вдруг выступил ни с того ни с сего? Ну, пусть бы думала она про него всю эту блаженную муть, не всё ли равно? Он же не собирался строить с ней серьёзных и честных отношений. А про «честно» в их случае даже заикаться смешно.
— Ах, ты на истфаке учишься? В универе, значит? — оживилась Саша Фурцева.
Глеб кивнул, предугадывая следующую реплику.
— А у меня там мама работает, на кафедре культурологии.
— Почему же ты тогда пошла в училище, а не в универ? — попытался он перевести разговор с мамы на неё.
— Мне всегда этого хотелось, хотя я, конечно, и не мню себя великим художником, но считаю, что нужно делать то, к чему лежит душа, — пожала она плечами. — Мама, само собой, была против, но это же моя жизнь. Она, может, и огорчалась поначалу, но выбор мой поняла и приняла.
Глеб взглянул на неё с неприкрытым удивлением: идти в открытую против железобетонной Фурцевой — это надо иметь крепкий характер. Глядя на Сашу, такую хрупкую и стеснительную, и не скажешь, что она способна вообще кому-то слово против сказать, а уж тем более перечить этой мегере. Та, может, конечно, дома так уж и не свирепствует, как со студентами, но всё равно вряд ли превращается в кисель.
К счастью, Саша развивать тему про свою мать не стала, даже имени её не назвала.
До филармонии они доехали вместе. А там Саша пересела на трамвай. До дома провожать её Глеб не стал — вдруг бы попались Фурцевой на глаза. Хотя было бы любопытно посмотреть на её реакцию. Наверняка вышло бы впечатляющее зрелище. Ну, ничего, ещё успеет насмотреться.
Был и ещё один момент, из-за которого почему-то хотелось поскорее распрощаться: пока ехали в троллейбусе, народ нещадно давил с всех сторон, прибывая на каждой остановке, как оно и бывает в час пик.
Глеб с Сашей встали в самом хвосте, но после очередного наплыва пассажиров её притиснуло в угол у заднего окна, а его прижало к ней. Он кое-как упирался руками в поручень, чтоб уж совсем её собой не раздавить.
— Народ сегодня нас так и провоцирует. Прямо-таки подбивает на близкий контакт, — попытался он пошутить, глядя, как она смущается.
Однако она то ли не поняла шутку, то ли ещё что, но вмиг стала пунцовая, закусила губу, опустила голову. Этот её дурацкий шерстяной колпак теперь лез в лицо и кололся.
— Эй, ты чего? Посмотри на меня.
Она, немного помедлив, подняла к нему лицо. И был у неё такой вид, что стало ясно — девчонка спеклась, хоть верёвки из неё плети. Такую смесь обожания, страха и покорности во взгляде Глеб сроду не видел. Он и сам ощутил какое-то странное смятение, даже желание шутить отпало. Стало вдруг душно и жарко. Вот и захотелось скорее в зону комфорта.