Анна Борисовна набрала двоюродного брата. Но тот, выслушав её, затею не поддержал. Он отдыхал где-то в кемпинг-отеле за городом и не хотел никуда мчаться. Ничего, сказал, до понедельника не случится. И вообще, что Привольнов, съест её? Там же люди кругом. Так что без паники. Надо сидеть и ждать, а уж в понедельник…
Анна Борисовна вынуждена была согласиться с ним, хотя желание мчаться и спасать дочь так и зудело внутри. Но тут от Саши пришла эсэмэска: «Буду через полчаса».
За эти полчаса Анна Борисовна передумала многое. Как всё это сказать Саше? Как донести до неё эту горькую и жестокую правду? Это ведь не просто ранит девочку, это её унизит и раздавит. Это для подонка Саша — всего лишь способ достижения цели. А для неё он — если не всё, то очень-очень многое. Достаточно вспомнить, как она чахла, когда он не звонил.
Однако в любом случае открыть ей глаза на него просто необходимо. Она должна знать, что он из себя представляет. Лишь бы только поверила. а то ведь опять воспримет всё в штыки, скажет, что мать-перестраховщица гребёт всех под одну гребёнку…
Ну ничего, если понадобится, она и Оксану призовёт в свидетели.
Да, Саше будет плохо так, что представить страшно, но она сделает всё, чтобы её спасти.
Полная решимости, Анна Борисовна посмотрела на часы. Почти десять, полчаса прошло. Прошло даже больше — сорок минут. Набрать её или ещё немного подождать?
Пока она колебалась, за дверью послышались тихие шаги, затем — шебуршание ключа в замочной скважине. Наконец-то!
= 41
Глеба не покидало ощущение, что всё идёт наперекосяк. Постоянно вылезало то одно, то другое. Саша Фурцева ему нравилась, сильно нравилась, даже несмотря на все «но». И нравилась так, что думал о ней почти постоянно.
За жизнь свою Глеб увлекался несколько раз, но то, что было с ней, сейчас, не походило на прежние увлечения. Раньше на первом, а подчас и единственном месте, стояло вожделение. И девушки ему нравились или не нравились только в таком контексте. Сашу же, прежде всего, хотелось оберегать. Ни от чего-то конкретного, а в целом. Хотя и желал он её не меньше. Но если раньше после близости, он чувствовал сытое удовлетворение, то сейчас, глядя в такие моменты на Сашу, испытывал какую-то невыносимую нежность, от которой заходилось сердце.
И вот ещё новость. Сроду никогда не ревновал. Вообще, не понимал природы этого унизительного чувства. Полагал, что ревновать могут лишь те, кто в себе не уверен. Но когда она улыбалась Тошину, которого он, положа руку на сердце за соперника-то не считал, Глебу было неприятно. Хотелось, чтобы улыбалась она только ему.
На Тошина Глеб вообще злился. Заметил, что тот поглядывает на Сашу так, как не должен бы. Дифирамбы ей воспевает с какой-то стати. Сдурел совсем. И с этим портретом носится как дурак с писаной торбой. Это бесило.
И когда Глеб выволок Тошина в коридор под предлогом перекурить и потребовал немедленно свалить и не мешаться, у того аж глаза вдохновлённо загорелись:
— Глебыч! Да ты никак ревнуешь её ко мне?
Может, и стоило сказать: да, неприятно и всё такое. Но… кто ревнует — тот слабак, неуверенный в себе неудачник. А это не про него.
— Хе*ню не гони, — намеренно грубо ответил Глеб. — Ты просто мешаешь.
— Так ты же… я, блин, запутался… ты ведь сам говорил, что всё, Султан там твой…мы в ответе за тех, кого приручили… в ж**у универ… Что, опять передумал?
Глеб поморщился. Про их идиотский план даже вспоминать теперь не хотелось. Настолько это казалось стыдным, что желание было одно: всё забыть, словно ничего такого и не происходило. Но и объясняться с этим придурком, которому только дай повод поглумиться да поприкалываться, не хотелось совершенно.
— Это вообще не твоё дело. Просто не лезь, куда не просят. Оставь нас в покое.
— Глебыч, ну ладно тебе, я буквально ещё полчасика у тебя потусуюсь и свалю. Не, ну не в коридоре же мне туда-сюда бродить? Я вообще молчать буду. Чесслово. И кстати, если б не я, ты вообще бы с ней не познакомился.
Глеба раздражал Тёма как никогда. Казался глупым, бестактным, ну просто мешал, как заноза, как бельмо на глазу, и не понимал этого. Но он же друг…
— Ладно, но ты тогда сиди и помалкивай.
— Хорошо, хорошо, — с готовностью согласился Тёма.
Согласиться-то согласился, а сам, иуда, лип к Саше ещё больше.
Но Тошин — это так, мелочь, неприятно, но не существенно. А вот когда Глеб увидел в «Сильвермолле» Оксану…
Сам по себе этот момент его даже и не насторожил бы. Ну было там что-то у них, так уже два месяца, как всё сошло на нет. Причём без всяких изнурительных выяснений. Он о ней и думать забыл. И если бы она просто шла мимо, он бы, наверное, даже не обратил внимания, но у Оксаны был такой взгляд, что Глебу сделалось не по себе. Она смотрела на них с испепеляющей, непримиримой ненавистью.