Как только дверь за Артёмом захлопнулась, Саша зачастила с какой-то надломленностью в голосе:
— Глеб, это правда? Скажи честно — это правда?
Глеб замер на пороге, помрачнел.
— Что — правда? — глухо спросил он.
— Артём сказал, что тебя скоро отчислят и в армию заберут.
Он как будто расслабился. Подошёл к ней неторопливо, присел рядом, обнял за плечи.
— Ну может такое быть, да.
— Но ты же говорил, что ничего серьёзного. Что этот экзамен — вообще ерунда. А тут такое…
— Ну это же не конец света. Отслужу как надо и вернусь. Будешь письма мне писать. Будешь?
— Ты ещё и шутишь! Глеб, да я же не вынесу целый год без тебя! Я же умру от тоски.
— Не умрёшь. Ждать меня будешь. И дождёшься. И всё у нас будет хорошо.
— Нет, нет, я не хочу, я не смогу, — упрямо качала головой Саша, уже не сдерживая слёз.
Глеб её успокаивал, обещал, что год пролетит незаметно, что теперь в частях можно созваниваться и даже в сеть выходить.
— Это мне, — шутил, — надо волноваться: оставляю такую красавицу без присмотра. Вон — стоило задержаться, как Тошин в гости заявился.
— Я не смогу, я не вытерплю, я же тебя… я так привязалась к тебе. Это же целый год! — всхлипывала Саша.
Потом они ужинали. Точнее, ужинал Глеб, а Саша поедала глазами его: как он ел, как мыл за собой посуду и убирал со стола. На диван он отнёс её на руках, и там уже они целовались так, будто расстаются уже сейчас и навсегда: пылко, жадно, торопливо. Обычно скованная Саша сама его притягивала к себе, вжималась с каким-то отчаянием, крепко обвив руками плечи, шею, точно боялась потерять. Глеб шептал:
— Я не смогу тут. Мне кажется, здесь твоя мать…
Саша не дала ему договорить, закрыла рот поцелуем: молчи, не надо слов.
Конечно же, смог. И не раз. И не два. И вообще до самой пятницы Глеб не уходил. Все четыре дня безвылазно был у неё, был с ней. Даже на работе подменился. Лишь изредка бегал до магазина. И вполне себе обжился в их квартире. По утрам запросто щеголял полуобнажённым. Жарил картошку. Курил на балконе. Пел в душе. Починил на кухне капающий кран. А Саше мечталось, будто они живут вместе, будто они семья, и больше всего хотелось, чтобы никогда не заканчивались эти уютные домашние вечера, жаркие ночи, безмятежные дни.
Мать позвонила вечером в пятницу, рассказала, что уже села в поезд, что устала, как чёрт, и поспать, похоже, не удастся, потому что в соседнем купе без умолку голосит ребёнок, и самое главное — сообщила, что приедет утром…
= 45
Глеб ушёл на рассвете. Долго прощались в прихожей, и Саше казалось, что закончилась жизнь. Хорошо, не жизнь, но самая чудесная её часть. Будет ли ещё когда-нибудь вот так же — неизвестно.
Глеб, конечно, уверяет, что всё у них будет хорошо, но он всего лишь её успокаивает. Так всегда говорят, когда сказать больше нечего.
Последний поцелуй, щелчок замка, удаляющиеся шаги, еле слышный хлопок двери внизу. В груди тоскливо заныло. Саша метнулась к кухонному окну: Глеб, зябко ёжась, быстрым шагом пересекал двор.
Зачем-то загадала вдруг, хоть сроду и не верила ни в какие приметы: если он посмотрит на неё, то и правда всё будет хорошо. Но Глеб шёл и не оглядывался. Сейчас дойдёт до угла дома, свернёт и скроется из виду.
Нет, всё же обернулся, буквально в последний момент. Взглянул прицельно в её окно, махнул рукой. Саша махнула в ответ, хотя, понятно, он не видел её на таком расстоянии, в тусклом свете занимающегося утра, подёрнутого рассветной дымкой.
И всё же стало легче. Да и хлопоты помогли отвлечься.
Поезд прибывал в десять с минутами. Если накинуть час на дорогу от вокзала до дома, то примерно в одиннадцать должна вернуться мать. За это время следовало слегка прибрать квартиру, а главное, устранить следы их короткого счастья.
Саша раскладывала вещи по местам, пылесосила, проветривала и всё это время неотвязно думала о грядущем разговоре с матерью.
Из-за неё Глеба отчислят, из-за её упрямства, из-за её дурацких принципов. Из-за неё они расстанутся на целый год. Ну подумаешь — пропускал! Какой студент не пропускает? Подумаешь — коробку конфет хотел подарить! Не он же завёл такой обычай, все дарят и почти все берут. Так откуда ему было знать, что для матери подобное — как мулета тореадора.
Правда, есть ещё Оксана… Тошин сказал, что ничего между ними не было, что Глеб всё придумал. Но это же ерунда какая-то. Зачем ему такое выдумывать?