Та по-прежнему не отзывалась, но реагировала — то прикусывала губы, то сжимала так, что проступали острые желваки.
— Если тебе твои принципы дороже всего, дороже меня, то… пожалуйста! Хочешь сделать меня самой несчастной на свете — давай, действуй! — сорвалась на крик Саша, но тут же быстро и горячо зашептала: — Мамочка, пожалуйста, поставь ему экзамен! Прошу тебя! Умоляю!
— Ещё чего! — возмутилась мать. — Даже не проси. Не хочу этого слышать.
— Я никогда ни о чём тебя больше не попрошу, только поставь! Что хочешь, сделаю! Да как ты не поймешь, что я не вынесу год без него?!
— Саша, — простонала мать. От её злой решимости не осталось и следа — одно страдание и горечь. — Тебе сейчас кажется, что всё плохо, что мир рушится. Но потом будет ещё хуже, гораздо хуже и больнее. Когда он получит то, чего добивается, и оставит тебя… Ты даже не представляешь, как это ужасно, как сокрушительно знать, что тобой попользовались и…
— Мамочка, милая, ты просто поставь ему экзамен, а там уж мы с ним как-нибудь разберёмся… — глотая слёзы, просила Саша.
Мать поймала её руку, посмотрела с жалостью.
— Глупенькая моя девочка, да как ты не поймёшь, что он тобой манипулирует? Ни при чём тут принципы, просто я вижу его насквозь, всю его подлую натуру…
Саша выдернула руку.
— Не поставишь? — спросила глухо.
Мать качнула головой.
Вот и всё. Крах. Провал полный. Ничего не вышло.
Саша на миг отвернулась к окну, сглотнула острый ком в горле. Она тут не останется, с ней не останется. Она поедет к Глебу в общежитие, прямо сейчас. Потому что сил нет видеть мать, слышать её голос.
Сколько ему осталось? Месяц? Два? Тогда пусть это время будет полностью их. Каждый свободный час, каждая минута… Как к этому отнесётся Глеб, она не задумывалась. Почему-то была уверенность, что он всё поймёт, что примет её. Ещё вчера он шептал, как счастлив с ней, а сегодня утром — что не хочет расставаться.
Саша отошла от окна, обогнула мать, та что-то говорила — она уже не слушала. Прочь из этой кухни, из этого дома. Наверное, стоило бы позвонить Глебу, предупредить, но это можно и потом, по пути. А сейчас хотелось вырваться отсюда скорее, где сами стены, казалось, давили и душили её.
— Ты куда собираешься? — В комнату без стука вошла мать и застыла на пороге, ошарашенно глядя, как Саша бездумно, хаотично бросает вещи в дорожную сумку.
— Я ухожу, мама.
— Куда?
— К нему. — Удивительно, как спокойно, даже бесцветно прозвучал её голос.
— Ты с ума сошла?! — воскликнула мать.
Саша бросила на неё быстрый взгляд, молча сдёрнула с плечиков кофточку, комом сунула в сумку.
— Ты… из-за этого подо… из-за Привольнова отказываешься от матери?
— Я не отказываюсь от тебя, мама, — всё с той же безучастностью произнесла она. — Но раз уж нам осталось совсем немного времени, мы проведём его вместе.
— Ты в общежитие к нему поедешь? — уточнила мать с явным недоверием.
— Да.
— Это какой-то бред! Безумие! Где твоя гордость? Где твоё достоинство?
Саша посмотрела на мать устало, вздохнула.
— Мама, не начинай, пожалуйста. Не мучай больше ни себя, ни меня. Я всё уже решила. И я не вижу ничего недостойного в том, чтобы быть вместе с человеком, которого люблю. Так что пока Глеба не отчислят, я останусь с ним.
— А потом?
— Я не знаю, что будет потом, — неопределённо дёрнула плечом Саша. — Может быть, я поеду за ним, куда его отправят.
— Нет, ты точно сошла с ума. Заканчивай это представление. Я всё равно никуда тебя не отпущу.
— Мама, перестань. Мне двадцать лет, я могу жить там, где мне хочется. Мама, — подошла к ней Саша, посмотрела в её глаза, больные, покрасневшие от сдерживаемых слёз. — Я тебя люблю, но прошу, пожалуйста, не отравляй хотя бы эти дни.
Мать ответила ей долгим, пронзительным взглядом, потом губы её задрожали, она неловко смахнула невидимую слезинку и вышла из комнаты. Саша тяжело опустилась на кровать, уныло взглянула на сумку. Решительности поубавилось.
Как бы отчаянно она ни хотела к Глебу, как бы ни злилась на мать, но не оставишь ведь её в таком состоянии. Мать есть мать. Жалко её нестерпимо.
От Глеба пришла эсэмэска: «Как ты? Приехала Анна Борисовна?»
Саша ответила: «Нормально. Приехала».
На большее сил не хватило. Да и не рассказывать же ему о том, что тут произошло. Зачем?
Однако он, будто почувствовал, снова спросил: «Ничего не случилось?».
Саша шмыгнула носом, на глаза снова навернулись слёзы. Что ей делать? Не разорваться же между ними.