Дверь приотворилась, Саша даже голову не подняла. Раствориться бы, исчезнуть, чтобы никто её больше не видел…
— Саша, ты есть будешь? — спросила мать.
От одной мысли о еде желудок, хоть и уже пустой, сжимался в спазме.
— Тебе что, нездоровится?
Надо бы ответить, но сил никаких. Да и что ответить? Разве ей нездоровится? Да она почти умерла! Еле дышит, еле шевелится, а внутри всё истерзано и кровоточит. Никогда в жизни ей не было настолько плохо.
Мать присела на кровать.
— Ты плачешь? — испугалась. — Саша, доченька, что случилось? Скажи! Что-то болит?
Эта её внезапная заполошность в голосе будто сорвала тормоза, и Саша, уже не сдерживаясь, заревела во весь голос.
— Где болит? Не пугай так меня, — мать хватала её за плечи, за лицо, пыталась развернуть к себе.
Но Саша уворачивалась, извивалась, металась по кровати, отталкивала её руки.
— Это он? — догадалась мать. — Это всё Привольнов? Он тебе что-то сказал? Обидел тебя?
Саша содрогнулась, зарыдала ещё горше. При звуке его фамилии всю её будто насквозь прошило острой болью.
— Он бросил тебя? Да? Узнал про экзамен и бросил тебя?
Вопросы матери ранили, и если бы не этот безудержный плач, который сотрясал всё тело и не давал ничего сказать, она бы, наверное, потребовала оставить её в покое, замолчать, уйти. Хотя мать тут совершенно ни при чём. Наоборот, как могла, пыталась её уберечь. И теперь ей, наверное, и правда страшно видеть дочь в истерике.
И всё-таки матери удалось её обнять, крепко прижать к себе. Саша выбилась из сил, перестала отталкивать мать и безвольно обмякла в её руках. Вскоре рыдания перешли в жалобные всхлипы, а затем и вовсе смолкли. Но мать не размыкала рук, продолжала приговаривать что-то ласковое, прижимая Сашу к груди.
После истерики на неё навалилась отупляющая вялость. Боль, конечно, не ушла, но если до этого Саше казалось, будто её кромсают изнутри, то сейчас в груди лишь едко саднило.
— Значит, бросил, — изрекла мать. Она и сама выглядела сейчас больной и осунувшейся.
— Нет, он просто сказал, что встречался со мной для того, чтобы ты поставила ему экзамен, — глухо произнесла Саша.
— Подонок, — покачав головой, процедила мать. — Хочешь, я Мишу попрошу, и он его отчислит? Найдёт повод…
— Нет, не хочу. Пусть себе учится. Просто давай больше не будем о нём говорить. Никогда. Будто ничего этого не было.
— Наоборот, лучше излить всё, что на душе. А ещё лучше сходить к психологу. Давай запишемся к какому-нибудь хорошему специалисту?
— Нет, — тихо, но твёрдо ответила Саша. — Я не собираюсь ни пред кем трясти своими душевными переживаниями. И я не хочу ничего изливать. Я хочу просто всё забыть. Его хочу забыть, понимаешь?
— Хорошо, хорошо, — поспешно согласилась мать, наверное, опасаясь нового приступа истерики.
Мать сидела с ней весь вечер. Больше не донимала расспросами, рассказывала про свою несчастную любовь. И Саша понимала, зачем — общее, по сути, горе должно, по мысли матери, их сблизить, а вместе вытерпеть легче. Но Саша её едва слушала, постоянно возвращаясь к сегодняшнему дню: как она стремглав вылетела из общежития, как пряталась за углом, как надрывался телефон, не умолкая, так что пришлось его выключить, как потом бродила по улицам — шла, куда глаза глядят, бесцельно, бездумно и потом, когда уже начало темнеть, еле выбралась из совершенно незнакомого района, не помня, как вообще там оказалась.
Горе раздавило её, выкачало всю энергию — наверное, поэтому удалось заснуть на удивление быстро.
Однако среди ночи Саша проснулась. Дрёма ещё сковывала её, но сердце уже щемило от боли, пока смутной и неосознанной. А как вспомнила, что случилось, так будто ледяной водой окатили. И сразу — сна ни в одном глазу. И опять нахлынуло — заструились слёзы, в груди забился плач, неудержимый, но тихий, в подушку, чтобы никого не разбудить…
= 48
По дороге Глеб её не встретил и не догнал, хотя добежал до самой остановки. Не было Саши. Как сквозь землю провалилась. И вряд ли успела уехать. Спряталась, наверное, где-нибудь.
Он метнулся в одну сторону, затем — в другую. Обошёл всю округу. Люди косились на его футболку, джинсовые бермуды и кеды на босу ногу — для десяти градусов на солнце одет он был слишком уж беспечно. Но Глеб не замечал косые взгляды, не чувствовал холода. Жалел лишь о том, что вылетел за ней в спешке и не захватил с собой телефон.