Это там, в комнате, когда Саша, глядя в глаза, спросила его то, о чём и думать-то было тошно, ему стало холодно, как будто все вены в одну секунду заледенели. А сейчас сердце колотилось в рёбра, качая кровь с таким бешеным напором, что, казалось, тело буквально горело изнутри.
Оббежав всю округу, Глеб ни с чем вернулся в общежитие. Сразу набрал Сашу, выслушал долгие гудки, позвонил снова. На этот раз автоответчик ему сообщил, что абонент временно недоступен.
Хотелось расколотить бесполезный телефон, но Глеб лишь саданул со всей дури кулаком в стену. Сбил костяшки в кровь, но не почувствовал никакой боли. Больно было в сердце, а все остальные чувства как будто обесточились.
Глеб с упорством одержимого продолжал раз за разом набирать её номер, слать эсэмэски: «Ответь, пожалуйста!», «Прости», «Я люблю тебя», «Давай просто поговорим»…
Однако все эти бесчисленные эсэмэски и звонки так и остались без ответа недоставленные и непринятые.
Глеб изнемогал от беспомощного отчаяния. Понятно, что Саша не хочет его слышать и выключила сотовый, он и сам себе сейчас ненавистен, и сейчас хоть на стены лезь — поговорить с ней не получится. Надо подождать, может, день, а может, и два, когда она немного отойдёт от потрясения, но, чёрт возьми, ждать было совершенно невмоготу. Свихнуться проще.
А потом вдруг накатил страх: а что если Саша с расстройства что-нибудь сотворит? Или же просто не заметит опасность? Она ведь очень хрупкая, а в таком состоянии тем более уязвима.
Через минуту он уже наседал на Милу:
— Позвони Фурцевой на домашний.
— Ты с дуба рухнул, Привольнов? С какой стати мне ей звонить? — возмутилась Мила. — Я не хочу.
— Просто спроси Сашу и всё. Мне только надо знать, добралась она до дома или нет. Потом можешь сбросить вызов. Чего ты упёрлась? Язык ведь не отсохнет.
— А сам что? У тебя тоже не отсохнет.
— Я не могу. Фурцева меня узнает по голосу.
— А почему ты думаешь, что она не добралась? — подошла к ним Женька.
— Потому что она узнала, что я замутил с ней из-за экзамена, и убежала.
— Я ничего ей не рассказывала! — заверила Мила.
— И я! — подхватила Женька.
— Да знаю я. Это Тоша.
— Как — Тоша? — воскликнули обе. — А, он сегодня пьяный по общаге шатался. И что с ним? Он жив?
— С ним потом. Давай сначала Фурцевой позвони.
— Ну, хорошо, диктуй номер.
— Если спросит, скажи, что ты её одногруппница.
Сашина мать на звонок ответила, но высказала недовольство за поздний звонок: смотреть сколько времени прежде, чем звонить, не учили? Мила пролепетала извинения и попросила позвать Сашу. И почти сразу нажала отбой.
— Дома твоя Саша, — сообщила она, возвращая Глебу сотовый, — только спит уже.
Ну хотя бы она в безопасности, выдохнул он.
— А Тохи нет, — протирая глаза, пробубнил Кирилл, когда на следующее утро Глеб наведался в их комнату. Он и вчера ночью пытался, но то ли Тошин спал беспробудным пьяным сном и стука его не слышал, то ли нарочно затаился и не открывал.
— И куда он делался в такую рань?
— Да чёрт его знает. Я вчера пришёл — он уже спал, а сейчас проснулся — его уже нет. Когда свинтил — без понятия.
На звонки Тошин тоже не отвечал. Неужто прячется? Да и чёрт с ним. Гораздо больше Глеба волновало другое: как поговорить с Сашей, как заставить её выслушать. Нет, он, конечно, виноват перед ней, очень виноват, и прекрасно понимает, как гадко эта затея выглядит со стороны. И оправдаться тут совершенно нечем. Разве что уповать на то, что она простит его. Почему? Потому что он любит её, так любит, что больно.
Дозвониться до неё Глеб уже и не надеялся, Саша так и не включила свой сотовый. Поехал сам, к ней домой.
Пришлось не меньше получаса караулить у подъезда, пока наконец не вышел мужик с мусорным пакетом. На четвёртый этаж Глеб взлетел в два счёта, перепрыгивая через ступеньку, а у двери замер. Разнервничался так, что ладони вспотели. Еле с духом собрался, чтобы позвонить в её дверь.
Из глубины квартиры донеслись шаги, глазок на миг потемнел, затем он услышал голос старшей Фурцевой:
— Тебе чего?
— Я поговорить.
Глеб ожидал, что она ни за что его не впустит, уже даже настроился стучать и звонить до победного, а если придётся, то и поскандалить. Но Фурцева, щёлкнув замком, открыла дверь. Правда, его не впустила — сама вышла в подъезд. Видеть её в домашнем халате, в тапках, ещё и с распущенными волосами было непривычно. Будто это и не Анна Борисовна, гроза студентов, а обычная уставшая тётка. Только глаза — её, сверлили его из-за очков с лютой ненавистью.