— Здрасьте, — кивнул им Глеб. — А Саша Фурцева уже ушла?
— А её сегодня не было, — почти в унисон ответила троица. Потом девчонки смолкли, и женщина добавила: — Саша почти всю прошлую неделю не ходила на занятия и сегодня не пришла.
Прошлую неделю они на пару с ней бессовестно прогуливали занятия. Не хотели расставаться друг с другом на полдня, ловили счастье, пока можно. Кажется, с того времени прошла целая вечность…
Но почему сегодня-то она не пошла на учёбу? В животе вновь закопошилась тревога. Что с ней?
Поскольку Саша свой мобильный всё ещё не включила, Глеб набрал домашний номер Фурцевых, но никто не ответил. Тогда позвонил Миле.
— Слушай, будь другом, узнай, Фурцева в универе сегодня или нет.
— Как я узнаю?
— На кафедре спроси.
— Ты меня уже достал со своей Фурцевой! — возмутилась Мила, но Глеб знал — сделает, поворчит, а всё равно сделает.
И правда, через несколько минут она перезвонила и сразу начала с наезда:
— Знаешь что, Привольнов, больше про Фурцеву я даже слышать не желаю!
— Она там? — пропустил он мимо ушей её недовольство.
— Да! Я из-за тебя чуть не умерла сейчас! Заглянула на кафедру, там какая-то тётка сидела, я спросила Анну Борисовну, и тут сама Фурцева из боковой комнаты высунулась и говорит: «Что вы хотели?». Я стою, глазами хлопаю. А она так злобно: «Ну?». Еле сообразила ляпнуть что-то про спецкурс. А всё ты, гад!
— Ну, сообразила же, молодец.
— Да ты знаешь, каково это, когда она стоит перед тобой и испепеляет тебя через свои окуляры? Брр.
— Поверь — знаю. А вообще спасибо, ты меня здорово выручила.
— Должен будешь.
Подходя к дому Фурцевых, Глеб вглядывался в их окна, как будто пытался уловить какое-нибудь движение, колыхание шторы, любой признак того, что Саша дома. Но ничего не высмотрел. Зато повезло попасть в подъезд без лишнего ожидания. Уже знакомый мужик очень вовремя собрался выгулять собаку. Глеб даже кличку пса припомнил — Чейз. И мужик его узнал, поздоровался, даже дверь придержал.
А вот в квартиру звонил долго, настырно. Когда трель стихала, прислушивался к тишине с той стороны двери, надеясь уловить хотя бы шорох, но тщетно. И вроде бы умом понимал — всё напрасно: там или нет никого (хотя куда вот могла Саша уйти?), или же она попросту твёрдо не желает открывать. И всё равно раз за разом упрямо вдавливал кнопку звонка. Уже и мужик с собакой вернулся, и старшая Фурцева могла вот-вот нагрянуть. Да и пусть…
Совершенно неожиданно щёлкнул замок, и дверь широко отворилась.
— Саша… — только и выдохнул Глеб.
Горло вдруг перехватило, и в груди защемило до боли. Он с жадностью смотрел в её лицо и одновременно узнавал и не узнавал.
Саша зябко куталась в шерстяную кофту, хотя на улице заметно потеплело. Но это ерунда, это ладно. Главное — она выглядела так, будто из неё все соки выкачали. Саша и прежде, конечно, не ходила румяной, но теперь её бледность с синюшным отливом просто пугала. Под глазами пролегли тёмные круги. Даже волосы её, которые безумно ему нравились, не лежали золотисто-каштановыми волнами, как обычно, а свисали безжизненными прядями.
— Ты заболела? — сглотнув комок в горле, произнёс наконец Глеб.
Саша не ответила, только как-то неопределённо повела плечом — да, нет, какая разница.
— Саша, мне надо с тобой поговорить. Я тебе всё объясню.
Саша ничего не ответила, и по её взгляду Глеб, как ни всматривался, не мог догадаться, о чём она думает, что чувствует. Он не видел в её глазах той боли и горечи, как тогда. Не видел и любви, тоски или сожаления. В них как будто погас свет и ничего не осталось, кроме, пожалуй, усталости.
Глеба же, наоборот, захлёстывало от эмоций. В груди нестерпимо пекло и бурлило, как в жерле вулкана. И от этого никак не получалось выстроить мысли, подобрать нужные, веские фразы.
— Я знаю, что всё это выглядит ужасно, но ты хотя бы выслушай меня. Пожалуйста!
Несколько секунд Саша просто молчала, напряжённо глядя ему в глаза. Потом сказала:
— Мама скоро вернётся с работы. Подожди меня во дворе, я спущусь.
Глеб шумно выдохнул: слава богу, согласилась поговорить! Несмотря на всю свою решительность, он и верил, и не верил, что она уступит. Скорее даже не верил, уж больно неприступной и отстранённой Саша казалась. Но теперь уж он её не отпустит. Сначала покается, конечно, за фальшивое начало их отношений, за ложь и притворство, но затем расскажет, как любит её. По-настоящему, как никого никогда… Это же главное. Он ни разу ей этого почему-то не говорил. Может, сам не до конца понимал. А сейчас душу перед ней готов вывернуть. Вот он я, бери.