— Глеб, я не знаю, как тебе объяснить… Вот ты говоришь — ошибка. А для меня это подлость, извини. И я всегда считала, что человек, конечно, может сколько угодно ошибаться, но тут ведь не так… тут либо ты способен на подлость, либо нет. Для меня ты как будто стал другим, вовсе не тем, кем я тебя считала и не тем, кого я любила. Ты для меня сейчас как чужой. И у меня не получается об этом не думать. Или вот ты говоришь, что любишь… Но ведь подлость от этого не перестаёт быть подлостью. Да и ты лишь поэтому жалеешь о том, что сделал. А если бы не полюбил? То уже и не жалел бы, да? Да и полюбил ли?
Глеб молчал, не зная, что ответить. Он и не предполагал, что из этой идиотской затеи Саша сделает такие сложные выводы.
— Я больше не могу тебе доверять, а без доверия ничего быть не может…
Глеб тоже поднялся, встал напротив неё, выпустил её руку.
— Глеб, пойми… — мягко и даже как будто извиняющимся тоном произнесла она.
— Саш, я всё понял. Понял. Можешь не продолжать. Ты меня считаешь подлой сволочью.
— Глеб…
— Наверное, ты права. Наверное, так и есть. И я такое отношение заслужил. — Он отвернулся от Саши — смотреть в её глаза стало вдруг так невыносимо, что жгло веки. Ещё и в горле встал ком. Какой абсурд. Как вообще всё могло так получиться?
Глеб сделал глубокий вдох, ещё один — кажется, попустило. Снова посмотрел на неё. И опять не видел в ней той, прежней, своей Саши. Неужели это и правда всё? Конец? Как нелепо. А он бы ей что угодно простил, не задумываясь.
— Саш, может, всё же… — с последней надеждой обратился он к ней, точно утопающий, который отчаянно хватается за соломинку.
— Не надо, Глеб.
Его остановили даже не её слова, а взгляд и выражение лица.
— Ладно. Понял. Не смею тебя задерживать больше. Ты только береги себя.
— Это что, шутки, Привольнов, у тебя такие? — негодовал Игорь Матвеевич, декан. — Только всё утряслось с культурологией. Учись — не хочу. И тут ты заявляешь, что забираешь документы. Ты куда-то переводишься?
— Нет, — мотнул головой Глеб.
— Тогда объясни, почему? То ты ходил сюда, просил посодействовать. И я содействовал, как мог! Ради чего?
Глеб издал короткий звук, который можно было истолковать как угодно. После второй подряд бессонной ночи он с трудом собирал мысли и формулировал фразы. Да и этот разговор казался напрасной тратой времени, пустым сотрясанием воздуха. Он уже всё решил окончательно и бесповоротно. Правда, не рассчитывал, что возникнут такие бумажные проволочки. Думал, напишет заявление, быстренько пробежится с обходным листом и всё. Свободен.
Но, оказалось, надо ждать приказа ректора не меньше недели, потом — справку об отчислении. Ещё и декан вон клюет мозг. Но и это пережить можно. Поквохчет и отпустит на все четыре стороны.
Заявление в ректорате приняли спокойно, там не стали донимать: почему? куда? зачем? А вот с обходным листом пришлось помыкаться. Но зато в этой суматохе тоска притупилась.
Ну а спустя три дня, когда Глеб сел в ночной поезд — решил повидаться с родителями, его скрутило так, что хоть волком вой. Хоть срывайся и беги. Да он и побежал бы, будь в нём хоть крупица веры, что это могло что-нибудь изменить.
= 50
Восемь недель, восемь недель — рефреном звучало в голове в такт стуку колёс трамвая.
Саша рассеянно глядела в окно, скользя невидящим взглядом по фасадам зданий, по тополям, подёрнутым молодой, нежной зеленью, по прохожим, по разномастным вывескам. Но ничего не замечала, будто перед глазами стояла пелена. И ничего не слышала — посторонние шумы и голоса слились в далёкий монотонный гул.
Кто-то тронул её за плечо. Саша тяжело, как в замедленном режиме воспроизведения, сморгнула, стряхнув оцепенение, повернулась. Молодой мужчина смотрел ей в глаза внимательно и выжидающе. Он о чём-то её спрашивал?
— Простите, что?
— Не подскажите, скоро будет Трилиссера?
Трилиссера? Она прекрасно знает эту остановку. Да она всю эту маршрутную ветку знает наизусть с детства, но тут никак не могла сообразить. Да и просто сориентироваться, где они едут, не сразу получилось.
Дома, тротуары, перекрёстки, светофоры, парк за кованной оградой… Вдруг Саша встрепенулась, увидев танк на постаменте — памятник Великой Отечественной войне. Это, получается, она уже три лишние остановки проехала и даже не заметила. Чёрт, да она не заметила, и как села в этот трамвай, не помнила, как вышла из поликлиники.
— Трилиссера — следующая, — ответила она мужчине и заторопилась к выходу.