— Саша, давай покажемся врачу, — предложила мать. — Ты выглядишь очень больной.
Саша тогда отмахнулась. Она не больная, она мёртвая. Внутри.
Зря отмахнулась. Хотя, в общем-то, какая разница? Неделей позже узнать, неделей раньше — ничего ведь не изменилось бы.
Через день мать снова подступилась:
— Я вызову врача на дом. Я боюсь за тебя.
Саша, вздохнув, уступила нехотя:
— Ладно, схожу. Обещаю.
До больницы доползти — это ещё подгадать надо. Чтобы не дождь и не сильно жарко, чтобы не тошнило и голова не кружилась, и чтобы врач в эти часы принимал.
Ну вот и подгадала — сходила, и оказывается, вовсе она не мёртвая внутри, а очень даже живая.
Саша не удержалась — встав перед зеркалом, задрала кофточку, внимательно вгляделась. Повернулась левым боком, правым. Ни так, ни этак — ничего не видно. Ни намёка пока на то, что там растёт крохотный человечек. Она ласково погладила плоский живот. Всё же как это удивительно, что в ней есть частица Глеба.
Мать приехала с работы поздно. Простонала: еле вырвалась, студенты-тунеядцы весь семестр дурака валяли, а теперь проходу не дают, хоть ночуй там.
В конце мая всегда так — сессия, зачёты, дипломники, должники. Саша привыкла, но всё равно сегодня ждала мать с нетерпением и страхом.
— Мам, у меня к тебе разговор.
— Сейчас руки вымою. А к врачу ты сходила? — крикнула мать из ванной.
— Сходила.
Мать, уже переодевшись в халат, присела рядом.
— Ну что врач сказал? Анализы назначил?
— И это тоже, — сказала Саша и посмотрела ей прямо в глаза.
Вся решимость куда-то делась. Как трудно, оказывается, признаться в этом. Лучше бы мама сама догадалась! Но та молчала, глядя на неё внимательно. Саша сделала глубокий вдох и, чувствуя, как неумолимо краснеет, вымолвила:
— Мама, я… беременна.
Мать несколько секунд продолжала на неё смотреть, не мигая. Потом отвернулась, но так и не произнесла ни слова. Впрочем, слов и не требовалось — всё, до последней мысли и эмоции, отразилось на её лице. И ярче всего проступили горечь и разочарование.
Мать отошла к окну. Встала, опершись руками о подоконник.
— Мама, — позвала Саша. Она не откликнулась
Тогда Саша встала рядом с ней, посмотрела на строгий профиль матери.
— Мам, ты так сильно расстроилась? Ты не хочешь этого ребёнка?
Мать вдруг повернулась к ней и улыбнулась. Немного грустная получилась улыбка, но всё же добрая.
— Ну что ты такое говоришь? Конечно, хочу. Какой у тебя срок?
— Восемь недель.
— Это значит… — на миг задумалась она.
— … он родится в декабре, — подсказала Саша.
— Да, точно. Подарок к Новому году. А ты сама-то как? Рада или…?
— Я не знаю… рада… наверное… Да конечно, рада.
Мать улыбнулась ещё шире, обняла, прижала к себе.
— Ну и хорошо, хорошо. Ты не переживай, мы справимся.
В тот вечер Саша так и не смогла заикнуться по поводу Глеба. Ей казалось, что мать, невзирая на слова, улыбки и внешнее спокойствие, в душе очень страдает.
Завтра, решила Саша, всё ей скажет. Как раз выходной, мама дома будет.
Перед сном мать заглянула к ней в комнату, принесла вдруг, как в детстве, какао с молоком. Присела на край кровати.
— Знаешь, я вот что подумала: когда малыш родится, я перееду в гостиную, а из моей комнаты сделаем детскую. И ты тут как раз будешь за стеной, если вдруг заплачет. Стены-то тонкие. Сразу услышишь. Да, решено! Вот через полтора месяца уйду в отпуск, и сделаем там красивый ремонт.
Это было так непривычно и так приятно говорить с матерью о будущем, строить планы, мечтать. А среди ночи Сашу разбудили глухие рыдания. Стены у них и впрямь тонкие…
= 52
На другой день Саша приглядывалась к матери, но та казалась оживлённой и бодрой, будто вовсе не она рыдала ночью.
Сказать про Глеба или потом? Ну а когда — потом? Там опять начнётся рабочая неделя, и мать будет пропадать в своём универе.
— Мам, ты как себя чувствуешь? — поинтересовалась Саша.
— Я-то ничего, а вот ты как себя чувствуешь? — перекинула вопрос она.
— Хорошо, — почти не соврала Саша. Её, конечно, подташнивало, но не так жестоко, как раньше.